Глава 13. В моей пустыне ты - мираж

Пустыня оказалась странной. Не барханы везде и всюду, как на открытках. Это — плоская, как стол, растрескавшаяся равнина из бурой, выжженной глины и щебня, усыпанная редкими островками колючего кустарника цвета ржавчины. Воздух над ней колыхался маревами, искажая горизонт, делая его зыбким и ненадежным. Солнце, еще не достигшее зенита, выжигало последние следы ночной сырости из одежды. Тишина повисла между ними тяжелее, чем в океане. Она была не просто неловкой –физически ощутимой, густой и звенящей, как натянутая струна. Каждый шаг по раскаленному песку отдавался в такт гулко колотящемуся сердцу Гермионы. Она шла за Драко, держа дистанцию в несколько шагов, уставившись в его спину, но не видя ее. Перед глазами все еще мелькала картина: серое утро, тесный спальник, его паника в глазах и… это. Физиологическое «это». Неуместное, абсурдное, чудовищно постыдное. — Базовые функции, — ядовито пронеслось в голове, и щеки снова запылали. — Базовые функции у тебя, Малфой, с самого рождения отключены были! Он все еще шел впереди, спина прямо, плечи отведены назад с привычной высокомерной осанкой, которая сейчас выглядела слишком неестественной. Каждый его шаг был резким, отрывистым, будто он хотел растоптать песок, пустыню, эту ситуацию и ее вместе с ней. Он не оглядывался. Казалось, вся его воля сосредоточена на том, чтобы стереть из памяти последние несколько дней. — Он ненавидит это, — фонит подсознание, пока Гермиона переставляла ноги, чувствуя, как на спине под рваной тканью рубашки выступает соленый пот. — Ненавидит пустыню, ненавидит испытания, ненавидит меня за то, что я во все это ввязалась. А я… Мерлин, я не знаю, что думать. Ночью это был просто инстинкт. Сочувствие. Но… хорошо, это было больше, чем сочувствие. И скорее всего, он это почувствовал сквозь сон. И ненавидит меня за это еще сильнее. — Этот проклятый стыд, — бушевало в голове Драко. Он гнал себя вперед, словно пытаясь убежать от палатки, от памяти о ее руке на своем боку, от утреннего позора. — Она видела. Видела… все. Отвратительно. Еще отвратительнее, чем все эти чертовы ловушки Лорда. А потом это утро… — Он стиснул зубы, чувствуя, как по щекам, несмотря на зной, пробегает холодок. — Она теперь будет думать, что я… что это из-за нее. Блять. Просто банальная физиология, сбой системы после адреналина и стресса. Но попробуй объясни это всезнайке Грейнджер. Она уже, наверное, мысленно пишет диссертацию о скрытых комплексах Малфоя. Они по-прежнему молчали. Говорить было не о чем. Любая фраза рисковала сорваться в пропасть того, что произошло. Любой взгляд — ожить прикосновением. Так они шли час, может, больше, теряя счет времени в монотонном пейзаже, пока Драко, высматривавший хоть что-то на горизонте, резко не остановился. Гермиона, не успев среагировать, чуть не налетела на него. Его рука инстинктивно взметнулась, преграждая ей путь. — Что? — хрипло спросила она, спотыкаясь. Малфой не ответил. Его взгляд был прикован к точке слева по курсу. Туда, где среди однообразной бурой равнины зеленела живая изгородь. Аккуратная, подстриженная, ярко-зеленая, словно полоска изумруда, брошенная на грязный ковер. Она казалась абсолютно инородной в этом выжженном аду. Надежда, острая и пьянящая, ударила Гермионе в виски. Выход. Укрытие. Испытание? Но Драко уже развернулся. Резко, почти грубо, толкнув ее плечом в противоположную сторону. — Идем, — бросил он сквозь зубы. Это был холодный, стальной приказ. — Куда? — возмущенно выдохнула Гермиона, упираясь. Она указала на изгородь. — Ты видел? Это же… это явно не просто так! Это может быть выходом! — Нет, — сквозь зубы бросил он, не замедляя шага и не оборачиваясь. — Что значит «нет»? — возмущение пересилило осторожность. Она догнала его, шагая рядом. — Ты это видел? Это единственная неестественная точка во всей этой… этой пустыне! Он махнул рукой в сторону безрадостных дюн, без слов призывая следовать за ним. — Почему? — настаивала Гермиона. Ее рациональный ум, уставший от жары и абсурдности ситуации, требовал логики. — Объясни! Ты что-то знаешь? Узнал эту изгородь? Это что, ловушка Волан-де-Морта? Драко вдруг остановился так резко, что песок взлетел из-под его каблуков. Он повернулся к ней. Его лицо, обычно бледное, теперь искажено гримасой такого напряженного отвращения и страха, что она невольно отступила на шаг. В его глазах бушевала буря — паника, злость, что-то еще, темное и личное, чего она понять не могла. — Грейнджер, — его голос прошипел, как капля воды, упавшая на раскаленный металл. — Просто. Хоть раз. Сделай, как я говорю. Без дополнительных вопросов. Без твоего вечного «почему» и «но» и «давайте обсудим». Просто заткнись и иди. — Я не пойду туда, куда ты идешь, просто потому что ты так сказал, пока не объяснишь причин! — выпалила она, повышая голос. — Ты ни черта не поймешь! — он крикнул ей в лицо с хриплой нотой отчаяния. — Ты не поймешь никогда! И это не испытание. Не ловушка. Это хуже. Это… — он затряс головой, сжимая виски пальцами, будто пытаясь выдавить оттуда навязчивый образ. — Просто поверь мне. Туда идти нельзя. Это не выход. Он смотрел на нее, и в его серых глазах, помутневших от пыли и напряжения, она увидела страх. И этот страх был настолько искренним, настолько глубоким и личным, что ее возмущение дало трещину. — Я не могу это объяснить! Просто… пожалуйста. — Последнее слово сорвалось с его губ неестественно. Даже слишком.– Пожалуйста, Грейнджер. Давай просто уйдем отсюда. Она посмотрела на зеленую изгородь, манившую прохладой и спасением. Потом на его бледное лицо. Разум кричал, что это глупо, что они упускают шанс. Но что-то еще — интуиция, остаток той ночной близости, понимание, что его ужас настоящий — заставило ее кивнуть. Медленно, неохотно. — Ладно, — тихо сказала она. — Ладно, Малфой. Веди. Он выдохнул, будто с его плеч сняли тяжелый рюкзак, и, не сказав больше ни слова, развернулся и зашагал прочь от зеленого пятна, к безрадостным, пылающим на солнце дюнам. Гермиона последовала за ним, бросив последний взгляд на туманные силуэты за изгородью. Что это могло быть? Что могло пугать Драко Малфоя больше, чем пытки, смерть и сам Волан-де-Морт? Ответа не было. Только песок под ногами и тяжелая, непроглядная тайна в спине человека, идущего впереди. Та самая тайна, за которую он, кажется, был готов сказать пожалуйста. Даже ей. Солнце достигло зенита, превратив пустыню в раскаленную сковороду. Воздух колыхался маревами, искажая горизонт до неузнаваемости. Гермиона шла, почти не поднимая ног, волоча их по песку. Путь, который выбрал Драко, вел в никуда — вглубь бесконечного песчаного моря, к горизонту, который упорно не приближался. — Это ошибка, — назойливо сверлило в висках у Гермионы. — Мы идем на верную смерть. Та изгородь… там был шанс. Но каждый раз, когда она бросала взгляд на застывшую спину Малфоя, слова застревали в горле. Рациональные мысли постепенно расползались, как вода в песке, уступая место однообразному, навязчивому стуку в висках: вода, тень, вода, тень. Она уже даже не смотрела на Драко, идущего впереди. Его фигура плыла перед глазами, будто мираж. Поэтому она не сразу заметила изменение под ногами. Песок, который до этого хрустел сухо и жестко, внезапно стал податливым. Он не проваливался, нет, он просто… перестал быть надежной опорой. Гермиона сделала еще шаг, наступив на темное пятно среди желтизны. И провалилась. Песок ожил, закружился, превратился в жидкую, тягучую трясину. Он не падал вниз — его засасывало. Со страшной, неумолимой силой. Она успела вскрикнуть — коротко, хрипло — и почувствовала, как холодная, мокрая грязь охватывает ее лодыжки, потом колени, затягивая с невероятной скоростью. — Что… Какого черта? Драко обернулся на ее крик. Он увидел, как она по пояс погружена во внезапно возникшую темную трясину, как ее руки отчаянно взметнулись вверх, хватаясь за воздух. Ужас на ее лице был таким же, как тогда, в океане. Инстинкт заставил его вернуться назад, протянуть руку, крикнуть что-то. Его пальцы почти коснулись ее кончиков пальцев. Почти. И в этот миг пространство вокруг него вздрогнуло. Воздух загудел, как разорванная струна, и мир раскололся. Не физически. Это было как резкая смена кадра в плохо склеенном фильме. Зной, песок, Гермиона — все это сплющилось, смялось и отплыло в сторону, превратившись в размытый, незначительный фон. Перед Драко возникла стена. Прозрачная, холодная, идеально гладкая. Он уперся в нее ладонями — ощущение было абсолютно реальным, твердым и непроницаемым. Он огляделся. С другой стороны стекла бушевала жизнь. Но не пустыня, а знакомая, ненавистная, выжженная из его памяти сцена. Тишина. Не та, что в ушах. Та, что внутри черепа. Что это? Заклятье? Удар? Где… Грейнджер? Песок… Я должен… Не могу двигать ногой. Это стекло? Невидимая стена? Парализующее заклятие? Малфой с силой ударил по прозрачной стене кулаком, но… ничего. Ни звука, ни трещины. Только пульсирующая боль в костяшках. Ловушка. Черт, новая ловушка. Выпусти. Выпусти меня, она же вязнет в песке! Он стоял за стеклом. Не в зале. В какой-то переходной, тускло освещенной зоне Малфой-мэнора. Из зала доносились смех и голоса. Его голос. Но и в то же время не его. Драко замер, прижавшись лбом к холодной поверхности. Сердце заколотилось, предчувствуя что-то нехорошее. В зале, ярко освещенном люстрами, стоял он. Вернее, он из прошлой жизни, его призрак. Одетый в свои лучшие шелка, с высокомерной ухмылкой, которая сейчас казалась Драко уродливой гримасой. Вокруг — они. Пэнси Паркинсон, Теодор Нотт, Блейз Забини. И за их спинами, как два тупых мясных валуна, — Крэбб и Гойл. — Ну что, Малфой, — сипло говорил призрак-Драко, вертя в руках изящный бокал с вином. — Слышал, твой отец опять облажался с министерским контрактом? Говорят, даже маглы справились бы лучше. Смех. Резкий, громкий, недобрый. Настоящий Драко за стеклом стиснул кулаки. Он помнил этот вечер. Помнил, как сам произносил эти слова, глотая собственное унижение за отца, вымещая его на его же призраке. Но тогда он чувствовал мимолетное торжество. Сейчас, глядя со стороны, он видел лишь жалкого, испуганного пацаненка, который играет во взрослого, чтобы скрыть дрожь в коленках. — А твоя матушка, — вступила Пэнси, ее голосок звучал сладко, как сироп, и одновременно ядовито. Она подошла к призраку-Драко, провела пальцем по его плечу. — Все еще пытается втереться в доверие к Темному Лорду? Это мило. Как котенок, который трется о сапог, надеясь, что его не придушат. Призрак-Драко застыл, улыбка замерла на его лице. Настоящий Драко за стеклом почувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Нет. Только не это. — Да брось, Пэнси, — флегматично бросил Блейз, разглядывая свой ноготь. — Он и сам знает, что его семья — это обуза. Один — неудачник, другая — помеха. Его же из жалости в наш круг взяли. И то, только потому что у его отца еще остались галлеоны и громкая история рода. Каждое слово било точно в цель. Драко за стеклом слышал, как трещит его собственное самоуважение, рассыпаясь в прах. Он видел, как его призрак пытается парировать, сказать что-то колкое в ответ, но в его глазах — та самая паника, которую он так тщательно скрывал. И они это видели. И смеялись. Крэбб тупо хихикнул, пережевывая пирожное. Гойл булькнул что-то неразборчивое, смотря на призрака-Драко как на музейный экспонат. — Может, хватит? — вдруг сказал Тео, его тихий голос прозвучал громче любого смеха. Он подошел вплотную к призраку-Драко. — Игра в господина Малфоя надоела. Ты — пустое место, Малфой. Красивая обертка, внутри — труха. Все это знают. Даже твои родители. Особенно твои родители. Нет. Это не… Этого не было. Они никогда… при мне. Они бы не посмели. Пэнси… она смотрела на меня с обожанием. Со страхом. С расчетом. Но не с таким презрением. Это ложь. Грязная, вонючая ложь! Пэнси Паркинсон, сидящая у него на коленях, но обнимающая за шею Тео Нотта, засмеялась в голос. Она смеялась, высоким, визгливым смешком, и тыкала пальцем в призрак-Драко. — Смотрите на него! Весь в папочкином шике, а сам — тряпка. Слыхал, Блейз? Отец говорил, что он чуть не облажался на первом же задании у Темного Лорда. Прекрати. Прекрати это. Я прикажу отцу… Нет. Отец… Отец сейчас не… — Не чуть не, а точно облажалася, — безразлично отозвался Блейз Забини, перекатывая жидкость в своем бокале. — Старик-то все еще жив здоров. Крэбб и Гойл, тупо ухмыляясь, перебрасывались чем-то тяжелым — казалось, семейными реликвиями Малфоев. — Эй! — хрипло сказал Крэбб, швырнув серебряный кубок Гойлу. — Думаешь, он хоть раз сам кого-нибудь убил? Или только кнопочки нажимать может? — Наверное, только кнопочки, — мычал Гойл, роняя кубок на пол с глухим лязгом. — Он же мамин сыночек. Чистокровный, блять, аж тошнит. Встань. Ударь их. Сожги. Почему ты просто сидишь? Я не такой! Я не… Не всегда могу. Но я бы не… не позволил. Это не я. Это карикатура. Самый жалкий возможный я. Тот, кем я мог бы стать, если бы сдался полностью. Нет. Нет, такого не может быть! Комната поплыла, сменилась. Теперь Драко увидел кабинет отца. Люциус стоял у камина, спиной к его призраку. Плечи опущены — поза, которую настоящий Драко видел лишь однажды, после провала в Министерстве. — Ты разочаровал меня, Драко. Ты не справился с заданием Темного Лорда. — голос отца звучал устало, без обычной ледяной остроты. Он даже не оборачивался. — Не сила. Не воля. Даже не ум. Просто наследственный дефект. Я пытался его исправить. Видимо, безуспешно. — Отец, я… — Молчи, — голос Люциуса стал холодным, как иней на мраморной плите. Он медленно обернулся. Его глаза, некогда полные гордого блеска, теперь смотрели на сына с бездонным презрением. — Не смей открывать рот. Ты — позор. Пятно на имени Малфоев. Из-за твоего слабоволия, из-за твоей слюнявой жалости мы все здесь. На краю гибели. Ты думаешь, Темный Лорд простит тебе неудачи? Ты думаешь, я буду защищать тебя? Он никогда… никогда не сказал бы «слюнявая жалость». Он сказал бы «сентиментальность» или «неоправданная мягкость». Но смысл… смысл тот же. Он думает так. Я знаю. После провала с убийством Дамблдора… после всего… в его глазах была не злость. Разочарование. Холодное, всесокрушающее разочарование. Как будто я сломал дорогую вазу — наследственную, бесценную, и теперь ее уже не склеить. Он подошел вплотную. Его дыхание пахло коньяком и горечью. — Я отрекусь от тебя, Драко. Публично. Скажу всем, что ты — продукт испорченной крови. Может, тогда он пощадит хотя бы твою мать. Хоть ее. Молчи. Молчи, молчи, МОЛЧИ! Он не отречется. Он не может. Я — его сын. Единственный наследник. Это имя. Это кровь. Он… он будет меня защищать. До конца. Потому что я — Малфой. Мы держимся вместе. Это основа всего. Призрак-Драко стоял, опустив голову, мелко дрожа. Слезы — жалкие, предательские слезы — катились по его щекам. Но Люциус уже отвернулся. — Убери это с моих глаз. Ты — никто. Ни сын. Ни наследник. Ничто. Не плачь. Никогда не плачь перед ним. Это слабость. Это подтвердит все его слова. Держись. Стисни зубы. Умри, но не дай ему увидеть. Боль от этих слов была такой острой и реальной, что Драко в своей тюрьме почувствовал, как у него свело желудок. Он хотел закричать, что это не так, что он старался, что это ложь, что отец никогда… но в глубине души копошились сомнения. А если бы все пошло еще хуже? Если бы… А если нет? Если имя и кровь ничего не стоят перед гневом Темного Лорда? Если выбор стоит между мной и выживанием семьи? Что выберет он? Что выбрал бы я на его месте? — Это не так! — голос сорвался, издав только тихий хрип. — Все было не так! Но стекло поглощало любой звук. Он был лишь зрителем. Свидетелем собственного крушения. И снова все потемнело. Сцена в кабинете растворилась. Воздух сгустился, наполнился запахом страха и пота. Драко узнал это место даже раньше, чем увидел. Тронный зал. Не в Малфой-мэноре. В том, настоящем, логове. Камни, пропитанные болью. И в центре… Она. Его мать. Ее привели не силой. Она шла сама, с гордо поднятой головой, в своем лучшем темно-зеленом платье. Но в глазах — пропасть. Бездонный ужас, который не могли скрыть никакие светские манеры. Вокруг, на возвышениях, в тенях, сидели и стояли они. Все Пожиратели. Маски. Блеск холодных глаз. Тихий, ожидающий шорох плащей. Люциуса нигде не было видно. Голос, исходящий отовсюду и ниоткуда одновременно, прозвучал в зале, и Драко услышал его и за стеклом, внутри своей собственной черепной коробки, как воспоминание, которое никогда не стирается: — Ты предал нас, Драко. А предательство должно быть наказано. И началось. Одежду с Нарциссы не сорвали. Ее срезали. Аккуратно, не спеша, лезвиями, которые оставляли на коже тонкие красные полосы. Шелк падал к ее ногам лоскутами. Она не кричала. Только сжала губы, и подбородок ее задрожал. Драко за стеклом дернулся вперед, ударившись плечом о непробиваемую преграду. Он бил кулаками, ногами, головой. Молча, отчаянно. На его костяшках выступила кровь, по щеке стекала алая струйка из разбитого при ударе лба. Стекло не дрогнуло. Оно даже не зазвенело. Когда она осталась обнаженной, ее приковали к холодному каменному полу. Цепями, раскаленными докрасна. Шипение, которое издавал металл касаясь кожи, запах паленого мяса — Драко ощущал это буквально на себе. Ее тело вздрогнуло, выгнулось в немой судороге. Из горла вырвался сдавленный стон. Малфой закричал. Звук по прежнему пустой, только хриплый выдох, разрывающий ему горло изнутри. И тогда вышла она. Беллатриса. Ее глаза горели лихорадочным, восторженным блеском. Она смотрела на сестру не с ненавистью. С любовью. Со страшной, извращенной любовью коллекционера к редкому экземпляру, который вот-вот будет испорчен навсегда. — Сестренка, — прошептала Беллатриса, и в ее голосе звучала неподдельная нежность. — Как долго я ждала этого момента. Она не убивала сразу. Она творила. Заклятия, срывающиеся с ее губ, были не просто болезненными. Они были изощренными. Одно заставляло кожу на руках Нарциссы трескаться и слезать, как старая краска, обнажая мокрые, розовые мышцы. Другое — медленно, миллиметр за миллиметром, выкручивало суставы пальцев на ногах, с тихим, хрустящим звуком. Нарцисса уже не могла молчать. Ее крики, сначала сдавленные, затем все более громкие и пронзительные, наполняли зал. Они бились в стекло перед Драко, обжигая его изнутри, проникая прямо в мозг. Он стоял, прижавшись к холодной поверхности, глаза расширены до предела, смотря и не веря. Его тело сотрясала мелкая, бешеная дрожь. Слезы текли по его лицу, смешиваясь с кровью и потом, но он их не чувствовал. Он чувствовал только каждую ее царапину, каждый разрыв, каждый ожог, как будто это происходило с ним. Беллатриса взяла нож. Не магический кинжал. Простой, туповатый нож для разделки мяса. Она присела рядом с Нарциссой, ласково погладила ее вздымающийся живот. — Здесь он рос, — задумчиво сказала она. — Твой мальчик. Твой предатель. И она начала резать. Медленно. С наслаждением художника, работающего над холстом. Клинок входил в плоть у самого низа живота и полз вверх. Не глубоко. Достаточно, чтобы вскрыть кожу, чтобы показать жир и мышцы. Кровь текла не ручьем, а сочилась, густая и темная, окрашивая собой пол. Нарцисса завыла — длинный, животный, безумный звук, в котором не осталось ничего человеческого. Драко за стеклом упал на колени. Его рвало. Спазмы сгибали его пополам, но глаза, залитые слезами, не могли оторваться от кошмара. Он молился. Богам, которых презирал. Волан-де-Морту, чтобы тот остановил это. Любому, кто мог бы остановить это. Но молитвы были беззвучными, а кошмар — продолжался. Часы. Это длилось часы. Беллатриса экспериментировала. Заклятия сменялись физическими издевательствами. Нарцисса, некогда гордая и прекрасная леди Малфой, превратилась в окровавленное, дергающееся в конвульсиях существо на полу. Ее крики сменились хрипами, потом прерывистыми всхлипами. Но сознание ее не оставляло. Беллатриса позаботилась об этом. И вот, наконец, Беллатриса встала, отряхивая руки. Она посмотрела на изуродованное тело сестры с видом удовлетворенного мастера. — Довольно, — сказала она, и в зале воцарилась мертвая тишина. Все Пожиратели замерли в ожидании. — Пора заканчивать. Она нацелила свою палочку на грудь Нарциссы. Голос ее прозвучал громко, отчетливо, пронизывающе: — Круцио. Это было сосредоточение всей ненависти, всего извращенного мастерства Беллатрисы в одном заклинании. Тело Нарциссы не скрючилось от боли. Оно схлопнулось. Словно невидимый гигантский кулак сдавил его со всех сторон. Кости затрещали, хрустнули, ломаясь, как сухие ветки. Внутренности, уже поврежденные, выплеснулись наружу через разрезы. Ее фигура, и без того измученная, сплющилась, стала меньше, превратившись в бесформенную, окровавленную массу, завернутую в лоскутья кожи. Звук — влажный, мягкий, окончательный — был самым ужасным. Звук конца. И последнее, что увидел Драко перед тем, как все вокруг поглотила тьма, — это глаз. Один глаз Нарциссы, еще не утративший сознания, обращенный прямо к нему, сквозь стекло, сквозь иллюзию, сквозь время и пространство. В нем не было упрека. Только бесконечная, всепрощающая боль. И любовь. Любовь, которую не смогли убить даже эти часы ада. Не смотри на меня так. Не смотри с любовью. Кричи. Проклинай меня. Это я во всем виноват. Это из-за моей слабости ты здесь. Отвернись. Я не заслуживаю твоего прощения. Никогда. И снова — темно. Драко пришел в себя, лежа лицом в песке. Его трясло. Не от холода — от шока, от остаточной боли, от всепоглощающего ужаса и горя, что мир вокруг потерял всякий смысл. Он слышал, как кто-то хрипит, задыхается, и через несколько секунд понял, что это он сам. Его пальцы впились в песок, с силой, способной сломать ногти. Перед глазами все еще стоял образ: сплющенное, бесформенное тело матери. И тот глаз. Мама. Мысль была простой, детской, невыносимой. Я не смог. Я стоял и смотрел. Я ничего не сделал. Вина накатила такой черной, удушающей волной, что он снова едва не потерял сознание. Это было хуже, чем на карусели. Там был выбор, пусть и адский. Здесь не было ничего. Только беспомощность. Только осознание того, что самые страшные кошмары, которые он лелеял все эти годы, могут быть не просто кошмарами. Что они уже реальность где-то там, в другом времени, в другом варианте судьбы, который он, возможно, и выбрал своим предательством. Он поднял голову. Пустыня. Тишина. Ни водоворота. Ни Гермионы. Она исчезла. И в этой пустоте, в этом абсолютном одиночестве, после только что пережитого ада, что-то внутри Драко Малфоя — последняя хрупкая перегородка, отделявшая его от безумия, — треснула. Одиночество после кошмара было не тишиной. Оно было гулом в ушах, на который накладывался непрекращающийся, пронзительный визг. Визг, который звучал у него внутри. Визг, который издавала Нарцисса, когда нож входил в ее плоть. Драко лежал, вжавшись лицом в песок, и его тело сотрясалось спазмами. Слез не было. Они сгорели где-то внутри, оставив после себя пепел и соляную кислоту, разъедающую все на своем пути. Он скрючился, обхватив голову руками, пальцы впились в волосы, вырывая их. Песок забивался в рот, в нос, но он чувствовал только одно — картинку, вставшую перед глазами с невероятной, мучительной четкостью. Кость. Хруст. Глаз. Любовь. Он зарычал — низко, по-звериному — и ударил кулаком по песку. Затем еще. И еще. Он бил землю, эту бесплодную, ненавистную пустыню, которая стала сценой для его самого страшного страха. Песок гасил удары и Драко не чувствовал боли в содранных костяшках. Но он все еще чувствовал жар раскаленных цепей на коже матери. Он вскочил на ноги, пошатываясь, как пьяный. — НЕТ! — его крик сорвался с губ, хриплый, разорванный, нечеловеческий. Он закричал в белесое, равнодушное небо. — НЕТ, НЕТ, НЕТ! ЧЕРТ, НЕТ! Он побежал. Не в каком-то направлении. Просто от. От образов. От звуков. От самого себя. Ноги подкашивались, песок цеплялся за ботинки, но он бежал, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь. Его дыхание вырывалось прерывистыми всхлипами. Он выл, ругался, молил, угрожал пустоте. — Я убью их! — выкрикивал он, захлебываясь собственной яростью и отчаянием. — Я убью их всех! Беллатрису! Я вырву ей глотку, я… я… — голос сорвался. Потому что он ничего не мог сделать. Он стоял за стеклом. Как всегда. Он остановился, согнувшись пополам, упираясь руками в колени. Тело выворачивало сухими спазмами. Мама. Простое слово. И за ним — все: запах ее духов, легкое прикосновение руки к его лбу, когда он болел, ее гордая, но печальная улыбка в день его отъезда в Хогвартс. И последний взгляд. Полный любви. Сквозь боль. Сквозь стекло. — Прости, — прошептал он в песок, голос сломанный, детский. — Прости, мама. Я… я не… Но он не знал, за что просить прощения. За то, что не спас? Он был ребенком. За то, что служил тому, кто мог приказать этому случиться? Но у него не было выбора. Или был? Мысли путались, наезжали друг на друга, раскаленными иглами вонзаясь в мозг. Вина была огромной, бесформенной тварью, которая села ему на грудь и давила, не давая дышать. Он выпрямился, смахнув песок с лица грубым движением. В глазах стояла сухая, жгучая боль. Ярость ушла, оставив после себя пустоту. Холодную, мертвую пустоту, гораздо страшнее любого гнева. Он посмотрел вокруг. Бесконечный песок. Никаких следов. Ни водоворота. Ни Грейнджер. Она исчезла, как и все, что имело хоть какой-то смысл. Он остался один. С призраками. С кошмаром, который был ярче, чем любая реальность. Именно тогда тень появилась. Не из-за дюны. Она сложилась из дрожащего воздуха. Сначала — просто пятно темноты, контрастирующее с выцветшим небом. Потом оно обрело форму. Высокую, худую, знакомую до мурашек. Плащ, которого не колыхал ветер. Лица не было видно — только смутные очертания, но Драко узнал. Каждая клетка его тела сжалась в ледяной комок. Это был не призрак. Это было напоминание. Воплощенная угроза. Тень Волан-де-Морта просто стояла. Не приближалась. Но ее присутствие высасывало из воздуха последние крупицы чего-то хорошего. Давление в висках, знакомое, ненавистное, вернулось — слабое, но неотвратимое, как удары похоронного колокола. И прозвучал Голос. Не громкий. Он возник прямо внутри черепа Драко, тихий, сипящий, полный леденящей душу уверенности. В нем не было гнева. Была констатация. Приговор. — Вот что будет, если ты осмелишься предать меня, Драко. Слова повисли в раскаленном воздухе. Они не грозили. Они показывали. Они были ключом, который только что отпер самую темную комнату в его сознании и выпустил наружу чудовище. Иллюзия в зале… это не было просто пыткой. Это была демонстрация. Четкая, недвусмысленная. Послание, выжженное в его психике раскаленным железом: Твоя верность — единственная нить, на которой висят жизни тех, кого ты, в глубине своей жалкой души, еще смеешь любить. Порви ее — и я не просто убью их. Я заставлю тебя смотреть, как я уничтожаю их с извращенным мастерством. И твое бессилие будет последним, что ты ощутишь перед тем, как присоединиться к ним. Драко стоял, не в силах пошевелиться. Не от магического паралича. От всепоглощающего, животного ужаса, который сковал его мышцы и высушил разум. Он смотрел на тень, и в его опустошенных глазах не было ни вызова, ни покорности. Было лишь понимание. Глубокое, бездонное, отчаянное понимание правил игры, в которую он был втянут. Он не был сыном Малфоя в этот момент. Он не был учеником, пожирателем или даже человеком. Он был заложником. И тюремщик только что показал ему, что произойдет в случае неповиновения. Не с ним. С тем, что осталось от его мира. — Каждый, кого ты посмеешь положить выше своей верности…– Голос замер, и в тишине пустыни Драко снова услышал отголоски криков матери, увидел широко открытые глаза Гермионы, полные доверия, которое он не оправдал. — …будет разорван. Уничтожен. Стерт в пыль. На твоих глазах. А ты останешься. Смотреть. Помнить. И служить. Потому что иного выбора у тебя нет. Ты мой. До последнего вздоха. До последней капли крови в твоих жилах. И после. Тень медленно растаяла, растворившись в песке, как будто ее и не было. Но послание осталось. Оно впилось в Драко острее любого лезвия. Он продолжал стоять, глядя в пустоту, где только что было воплощение его худшего кошмара. Пустыня вокруг снова застыла в безмолвии, но тишина стала иной. Она была наполнена одним-единственным, непреложным законом: Предашь — умрут. Предашь — это повторится наяву. С матерью. С отцом. Со всеми. Он медленно, очень медленно повернул голову, оглядывая бескрайние пески. Его лицо стало маской. Все эмоции — ярость, отчаяние, боль — ушли вглубь, замурованные под толстым слоем льда. Остались только глаза. Серые, пустые, как пепел после пожара. В них отражалась пустыня. Бесконечная, безжалостная и абсолютно предсказуемая в своей жестокости. Он сделал шаг. Потом другой. Он не знал, куда идет. Он просто шел. Потому что стоять на месте означало сойти с ума. А сойти с ума он не мог. Ему напомнили правила. И он знал цену. Одиночество было его кельей. Кошмар — его надзирателем. А где-то там, в реальном мире, за пределами этой проклятой ловушки, жили его мать и отец. И нить, связывающая их с жизнью, была тонка, как паутина, и держалась в его окровавленных, дрожащих руках.