Глава 17. Я больше тебе не враг

*** Утренний холод просочился в кости глубже, чем за всю проведенную ночь в палатке, став чем-то постоянным, сжимающим внутренности ледяной рукой. Рассвет не принес тепла, только серую, промозглую муть, затянувшую небо свинцовым саваном. Разбитый медальон лежал на камне — два жалких куска потускневшего металла, больше не пульсирующие темной магией. Но пустота после его уничтожения была иной — не облегчением, а настороженной, зыбкой тишиной, будто лес затаил дыхание, ожидая реванша. Они не говорили, двигаясь на автопилоте: свернули палатку, собрали жалкие пожитки. Меч Годрика Гриффиндора, завернутый в мантию, Рон нес как святыню, а Гарри шел впереди, пытаясь по памяти, по сбивающимся навигационным заклинаниям найти край антиаппарационного барьера. Воздух мерцал едва заметной дрожью, как над раскаленным железом — признак магии. Им нужно было выйти за его пределы, чтобы трансгрессировать в Хогвартс. Обратно к безопасности. К возможным новостям. К хоть какому-то плану. — Кажется, тут. — Гарри остановился на опушке, где вековые дубы редели, уступая место зарослям колючего шиповника и бурелому. Ощущение сдавленности в ушах, легкое головокружение — признаки барьера — здесь слабели. — Думаешь, он уже там? Дамблдор? — голос Рона звучал хрипло, устало. В нем не было вчерашней истерики, только выжатая тревога. Он неотрывно смотрел куда-то через плечо Гарри, в чащу, словно все еще надеясь увидеть там знакомый силуэт. — Должен быть, — ответил Гарри, сам не веря своим же словам. Лицо Дамблдора, восковое от боли, встало перед глазами. Что, если Северус не смог помочь? Что, если яд уже сделал свое? — Профессор сказал встретиться в Хогвартсе. Значит, встретимся. Он сделал последний шаг. Ощущение барьера лопнуло, как мыльный пузырь. Они стояли на открытом, продуваемом ледяным ветром месте. Пора. — Держись крепче. — Гарри протянул руку. Рон, не глядя, попытался ухватился за его рукав, но внезапно споткнулся о корень и, пытаясь удержать равновесие, громко, с досадой выругался: — Черт возьми! Нога… О, пусть этот бурелом Волан-де-Морт… Он не успел договорить. Воздух вокруг них, и без того холодный, сгустился и замер. Последний слог — Морт — повис в тишине, отдался эхом, которого здесь быть не должно. И это эхо было неестественным, металлическим, будто его поймал и усилил какой-то прибор. — Рон! — рявкнул Гарри, хватаясь за палочку. — Имя! Ты произнес Имя! Но было уже поздно. Имя повисло в морозном воздухе не криком, а горьким, безнадежным стоном. Но эффект оказался мгновенным. Тень, падавшая от мертвого дуба, вдруг удлинилась, пошевелилась и отбросила двух рослых, коренастых мужчин в потрепанных, темных мантиях. Их лица были жесткими, изборожденными шрамами и жизнью под открытым небом, а в руках они сжимали не палочки, а тяжелые, окованные железом дубинки и короткие, толстые арбалеты с наведенными стрелами. Егеря. Их взгляды, острые и дикие, сразу же впились в Гарри, в его шрам. Третий появился бесшумно, сбоку, перекрывая путь к лесу. Он был постарше, с седыми, жесткими усами и глазами, как у старого филина — неподвижными и всевидящими. Его палочка была уже наготове. — Не двигаться, — прорычал старший, и его голос звучал как скрежет камня по камню. — Руки прочь от палочек. И от того, что под мантией. Рон вздрогнул от ужаса. Гарри замер, мозг лихорадочно пытался сгенерировать план. Напасть? Но арбалеты нацелены на них, а у егерей, судя по всему, был свой, дикий способ применения магии, не похожий на школьные заклинания. — Вы не понимаете, — начал Гарри, но старший егерь резко взмахнул палочкой. — Понимаем. Очень даже понимаем. Запрещенное имя. В наших лесах. — Его взгляд скользнул с Гарри на бледное, перекошенное страхом лицо Рона. — И это… Уизли? Да, узнаю. По фотографиям из газет. И ты… — Он прищурился, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде жадного, торжествующего огня. — Знаменитый шрам. Ты Гарри Поттер. — Нам нужно в Хогвартс, к Дамблдору! — выпалил Рон, отчаянная надежда зазвучала в его голосе. — Это срочно! Мы его ученики! — Дамблдор, — старый егерь хмыкнул, и это прозвучало как плевок. — Его тут нет. А вас ждут в другом месте. Очень влиятельные господа заплатили кругленькую сумму за информацию о тех, кто произносит вслух это имя. И тем более — за вас самих. Особенно за тебя, Поттер. Младшие егеря подступили ближе, дубинки наготове. От них пахло потом, хвоей и чем-то звериным. — Сопротивляться не советую, — один из них, с перебитым носом, осклабился, обнажив желтые зубы. — У нас стрелы волчьим серебром пропитаны. Для оборотней, понимаешь? Но и для волшебников… неприятно. Старший егерь ловким, привычным движением выдернул палочки из рук Гарри и Рона, сунул за пояс. Другой грубо обыскал их, отобрал мешок с вещами и скомканную мантию с мечом внутри. — Что это? — потяжелевший сверток привлек его внимание. — Ничего! — выкрикнул Гарри, но бесполезно. Егерь грубо развернул содержимое. Рубины на эфесе гриффиндорского меча вспыхнули даже в этом тусклом свете. В воздухе повисло напряженное молчание. — Вот как, — медленно проговорил старший. Его глаза сузились. — Ценная вещица. Очень. Пойдете вместе с ней. Думаю, это добавит нам веса. Он свистнул, коротко и резко. Из леса выбежали две тощие, злые на вид гончие с горящими глазами. Они обнюхали Гарри и Рона, глухо заурчав. — Вести, — приказал егерь. — В Мэнор. Слово упало, как приговор. Рон издал сдавленный стон, его лицо позеленело. Гарри почувствовал, как лед страха сковывает не только тело, но и мысли. Не в Хогвартс. Не к Дамблдору. Прямо в змеиное логово. С мечом в руках у врага. И без палочки. — Марш! — ткнул его в спину дубинкой егерь с перебитым носом. Их повели вглубь леса, но не по тропам, а напрямик, через бурелом и колючие заросли. Егеря двигались бесшумно, уверенно, а гончие шли впереди, свернув с прямой дороги. Через какое-то время старший егерь вытащил из-под мантии темный, потрепанный платок. — Привязывай. На всякий. Жесткие руки грубо затянули повязки на глазах, погрузив мир во тьму. Теперь они шли, спотыкаясь, подталкиваемые дубинками, в неизвестность. Гарри слышал только хруст веток под ногами, тяжелое дыхание Рона рядом и мерзлый, удовлетворенный шепот егеря позади: — Ловись, рыбка, большая и маленькая. Лорд щедро отблагодарит. Может, и нам что перепадет. Особенно за такую диковинку, как этот меч. *** Сознание возвращалось медленно, слой за слоем. Сначала — тепло. Устойчивое, глубокое тепло, идущее от всей длины тела, прижатого к ее спине. Потом — ритмичное, ровное дыхание у нее в волосах, горячее на коже затылка. Потом — тяжесть его руки, перекинутой через ее талию, ладонь неплотно сжата в кулак и прижата к ее животу. Гермиона не открывала глаза сразу. Этот мир ощущений был настолько хрупким, таким невероятным после всего, что она боялась пошевелиться и разбить его. Его запах — соленый, с оттенком ржавчины от воды, смешанный с запахом синтетики спальника — был теперь знакомым. Почти… своим. Она почувствовала, как его дыхание изменило ритм, стало чуть глубже. Он просыпался. Его тело за ее спиной напряглось на секунду — инстинктивная проверка окружения, а затем так же инстинктивно расслабилось, словно распознав ее. Его рука потянулась, обхватив ее чуть плотнее, прежде чем он полностью пришел в себя. Наступила пауза. Гермиона ждала, затаив дыхание. Какой он будет теперь? Утром, когда вчерашние слезы высохли, а неловкость и стыд должны были вернуться с новой силой? Его голос прозвучал прямо у нее над ухом, низкий, хриплый ото сна, и пропитанный знакомым, сухим сарказмом. Но в нем не было прежней ядовитой остроты. Была усталая, почти обреченная констатация факта. — Похоже, просыпаться рядом с тобой постепенно входит в регламент этого проклятого места, — произнес он, и в его интонации сквозило что-то вроде горького изумления перед абсурдностью их существования. — Сначала палатка, теперь… неожиданно, но опять. Я начинаю подозревать, что Волан-де-Морт в душе сентиментальный романтик с весьма извращенными представлениями о любовном гнездышке. Гермиона не могла сдержать слабую улыбку, прижавшись к его руке. Она повернула голову, чтобы увидеть его краем глаза. Он лежал, уставившись в потолок палатки, его профиль был резким, но уже не искаженным болью. Просто усталым. — Опять жалуешься? — тихо спросила она. Он задумался на секунду. — Нет, — ответил на удивление честно, без колкости. — Просто констатирую факт морального падения. От «никогда, черт возьми» до «опять» прошло меньше суток. Ты разрушаешь мои жизненные принципы, Грейнджер. С пугающей эффективностью. Они осторожно разъединились. Утро требовало действий, а не расслабленности. Оделись молча, без вчерашней напряженности. Движения были синхронными, уже привычными в этой тесноте. Он протянул ей ее рубашку, не глядя, она молча приняла ее и натянула. Он застегивал свои уже почти высохшие брюки, она поправляла джемпер. Это был немой ритуал двух людей, которые поняли, что выжить они могут только вместе, и теперь этот союз был скреплен не только необходимостью, но и чем-то гораздо более сложным и хрупким. Чем то, что ни один из них не готов был признать даже самому себе. — Готов? — спросила Гермиона, глядя на его спину. Он не ответил. Просто резким движением откинул полог палатки и шагнул наружу. И мир снова изменился. Драко замер на пороге, будто наткнувшись на невидимую стену. Гермиона, выйдя следом, последовала его примеру. Жара, давившая на них еще днем ранее, исчезла. Ее сменила влажная, прохладная, почти сырая атмосфера. Ослепительное солнце пустыни уступило место рассеянному, зеленоватому свету, пробивающемуся сквозь густую листву. И не было больше бескрайних дюн. Они стояли внутри живой изгороди. Той самой, которую Драко увидел тогда, на горизонте пустыни, и от которой он в ужасе повел их прочь, в самую глубь безжизненных песков. Высокие, густые, подстриженные стены темно-зеленого самшита поднимались вокруг них на несколько метров, образуя узкий, похожий на коридор проход. Небо над головой было затянуто низкой, серой пеленой, сквозь которую не пробивался солнечный свет. Было тихо. Слишком тихо. Ни пения птиц, ни жужжания насекомых. Только их собственное дыхание и далекий, едва уловимый шелест, будто что-то огромное и неспешное двигалось в глубине этого зеленого лабиринта. Гермиона обернулась к Драко. И у нее сжалось сердце. Выражение его лица стало нечитаемым. Все утренние оттенки — усталость, сарказм, даже та хрупкая расслабленность — испарились. Его лицо стало гладким, как маска. Глаза, широко открытые, смотрели на изумрудную стену изгороди с таким леденящим ужасом, что казалось, он видит не листья, а открытые гробы. Он сглотнул, и движение его кадыка было резким, болезненным. — Кажется, нам не оставили выбора, — тихо, но четко констатировала Гермиона, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он медленно, будто против своей воли, обернулся к ней. В его пустых глазах отражалась она и зелень клетки, в которую их заточили. Он не сказал ничего. Просто кивнул, один раз, коротко. Гермиона смотрела на его застывшее лицо, на белые костяшки пальцев, сжимавшихся в кулаке. Ее внутренняя тревога росла, пульсируя в висках. Она сделала осторожный шаг к нему, голос был тихим, но настойчивым. — Драко, ты что-то знаешь об этом месте? Он не ответил. Его взгляд пронзил ее насквозь и улетел куда-то внутрь, в кромешную тьму сознания. Его лицо стало не просто серым — оно приобрело восковую, болезненную желтизну. Мышцы на челюсти заиграли, будто он стискивал зубы, чтобы не стонать. Он не моргал. Его дыхание стало поверхностным, почти незаметным. Весь его вид кричал о животном, парализующем страхе, который он не мог выразить словами. Он знал. Она поняла это без слов. И то, что он знал, было настолько ужасным, что даже его, прошедшего через пытки и ад карусели, это сводило с ума. — Мне стоит беспокоиться? — спросила Гермиона уже тверже, пытаясь достучаться. — Может, расскажешь? Вдвоем мы можем придумать, что делать. — Расскажешь? — мысль пронзила его, как лезвие. Его взгляд упал на ее лицо — открытое, напряженное, полное тревоги за него. Не за себя. За него. И это было невыносимо. Потому что в груди, прямо под ледяным комом страха, тлел новый, жгучий уголек. Его сердце колотилось так, что, казалось, порвет насквозь грудную клетку. Он стоял, разрываемый на части, и молчал, потому что любое слово могло стать либо признанием, которое погубит их обоих, либо ложью, которая отравит то немногое, что между ними осталось чистого. Его молчание стало для Гермионы ответом. Горьким, леденящим. Она видела борьбу в его глазах, и это было страшнее любого слова. И тогда он заговорил. Голос стал плоским, лишенным всяких эмоций, будто выдавленным из растрескавшихся осколков собственной маски. — Никаких нас нет, Грейнджер, — сказал он, не глядя на нее. Слова падали, как земля на гроб их доверия. — Ты просто неспособна усвоить очевидное. Я делал все, чтобы ты держалась подальше. Оскорблял, толкал, чуть не придушил. А ты… — он фыркнул, звук был полон презрения, но к кому — к ней или к себе, было не различить. — Ты, как надоедливая муха, которую не отогнать. Привязываешься к тому, кто тебя ненавидит. Это не союз. Это диагноз. Слова обжигали, но Гермиона не отступила. В его интонации она уловила фальшь. Слишком уж старательно выстроенная стена. Слишком нарочитая жестокость. — Зато какой эффектный диагноз, — парировала она, поднимая подбородок. — С тобой, Малфой, никогда не соскучишься. Его губы дрогнули, но он подавил любую реакцию. Он лишь резко развернулся и шагнул к единственному разрыву в зеленой стене — узкому проходу, ведущему вглубь лабиринта. Она пошла за ним. Лабиринт из живой изгороди был очередным кошмаром. Стриженые стены, высотой в несколько метров, начали смыкаться над головой, создавая зеленый, душный туннель. Воздух был спертым и влажным. Но самым противным были не стены, а ветки. Они не просто росли. Они были неестественно жесткими, острыми, с длинными, почти невидимыми шипами. Стоило слегка задеть стену, как острия впивались в одежду и кожу, оставляя не царапины, а глубокие, рваные порезы, которые жгли кожу как раскаленная проволока. Драко шел впереди, его плечи были напряжены, он старался не касаться стен, но проходы были слишком узки. Через несколько минут тонкая ткань его рубашки на плече расползлась, и на коже появилась длинная, сочащаяся кровью полоса. Он даже не пошелохнулся, будто не замечая. Гермиона, идущая следом, была осторожнее, но ее внимание было приковано к его спине, к тому, как он держится, к его молчанию. Она пыталась понять и не думать одновременно. И это сводило с ума и в какой-то момент она не заметила выступающий сук на уровне лица. Резкий поворот — и острая ветка, как нож, провела по ее щеке, от скулы почти до подбородка. Боль от пореза была острой и звонкой, как удар хлыста. На мгновение мир сузился до жгучего огня на щеке и теплой, соленой влаги, заливающей пальцы. Паника — чисто физиологическая, от вида собственной крови так близко к глазам — метнулась где-то на периферии сознания. Драко обернулся. Его лицо, еще секунду назад каменное, исказилось. Не досадой. Ужасом. Чистым, немым ужасом, который был куда страшнее его всех предыдущих слов. Он замер, глядя на кровь, стекающую по ее пальцам. — Черт, — вырвалось у него хрипло. Он шагнул к ней, движения резкие, почти грубые. — Идиотка! Смотреть надо куда идешь! А потом его руки схватили ее за плечи. И все остальное ушло. Его прикосновение было не нежным. Оно было стремительным, грубоватым от адреналина, но в этой грубости не было насилия. Была паническая срочность. Он рванул ее к себе, выдернул из ее рюкзака аптечку, и все его существо сфокусировалось на ее ране с такой лихорадочной интенсивностью, что у нее перехватило дыхание. Это был не расчет, не долг союзника. Это был животный, неконтролируемый порыв. Его лицо было в сантиметрах от ее, и она видела, как в его глазах борются паника, злость и та самая, запретная для него забота. — Держи, — прошипел он, прижимая ее руку с бинтом к щеке. Его пальцы были холодными и липкими от пота. — Дави сильнее. Эти чертовы шипы… раны от них отвратительно заживают. Не дай ей разойтись. Их взгляды встретились. Он был так близко. Она чувствовала его дыхание, видела каждую прожилку в его глазах, где бушевала буря. Этот вынужденный контакт, его прикосновение к ее ране, к ее лицу — обжигало не болью. Оно обжигало правдой. Правдой, которую он пытался загнать внутрь ледяными словами. Он боялся не за себя. Он боялся за нее. И в этот миг все его колкости, все его «никаких «нас» нет» испарились, как дым. Они были ложью. А это — прикосновение его дрожащих пальцев к ее коже, его дыхание, смешанное с ее, его взгляд, полный неподдельной тревоги, — было правдой. Он убрал руку, как только убедился, что бинт держится, словно боялся обжечься. Его лицо снова натянулось в непроницаемую маску. — Теперь смотри куда идешь, — бросил он, уже отворачиваясь. — Внимательнее. Лабиринт не кончался. Он петлял, сужался, расширялся, подкидывая тупики, которые приходилось обходить с новыми порезами. Тишину нарушал лишь скрип их подошв по утрамбованной земле, прерывистое дыхание и осторожный шелест ткани о смертоносные ветви. Чтобы не сойти с ума от напряжения, висящего в воздухе плотнее зелени, Гермиона заставила мозг работать. Анализировать. Искать логику в безумии. Она все еще шла позади Драко, глядя на выступающие из зеленых ветвей шипы, и мысленно раскладывала пасьянс из пройденного ада. Тоннель с крысами. Она вытащила его, хотя могла оставить. Акцент на взаимовыручке вопреки вражде? Нет. Подсказка. Которая позже отыгралась в шахматной комнате, где он, стиснув зубы, вернулся и рывком выдернул ее из пропасти после обрушившихся плит. Симметрия. Телефон. Пианино с западающей клавишей. Голос матери. «Тебе здесь не место». Это отозвалось эхом в комнате с ножами, где ключ скрывался под грудой металла. Ключ — тоже металлический — но ему там было не место, среди ножей. И он взмыл вверх после пения песни, которую Гермиона играла на пианино. Снова симметрия. Эннеада. Девять богов. Девять испытаний? Они прошли… сколько? Она начала считать, прокручивая в голове калейдоскоп ужаса, понимая — восемь. Восемь явных, физических и ментальных кругов ада. Девятое. Последнее. Сейчас. Оно должно быть не таким. Оно должно быть итогом. Симметрия. Волан-де-Морт, с его маниакальным стремлением к порядку и высшему смыслу, любит симметрию. Все подсказки, все мини-испытания внутри больших соответствовали пройденному в пирамиде. Кроме одного. Последнего. Взвешивание души. У мертвого озера весы Анубиса качнулись в ее сторону. Он взвесил ее душу, ее жертву, ее ошибки и ее выбор. Но по логике Тёмного Лорда, по этой самой, чудовищной симметрии… должен был быть противовес. Холодная, цепкая догадка начала ползти по ее позвоночнику. Если все испытания — отражение их динамики, их выборов… И если в одном из ключевых, его заменили на нее… То в последнем, завершающем… Его душу взвесят вместо моей. Она почти физически ощутила тяжесть этой мысли. Не буквальные весы, как было в пирамиде. Метафора. Испытание, где он будет стоять перед судом. За все. За предательство, за кровь, за свой выбор. Или… где ему придется сделать последний выбор. Между чем? Между… Она почувствовала ледяной укол в груди. Ей нужно было поговорить с ним. Попытаться достучаться, пока не поздно. — Драко, — начала она осторожно, обходя очередную колючую ветвь. — Я думаю… я думаю, я начинаю понимать логику этих испытаний. — Поздравляю, — его голос прозвучал устало, беззвучно. Он не оборачивался. — Это симметрия. Каждое испытание — это ответ на подсказку, на выбор, сделанный раньше, в пирамиде. И… и я думаю, что последнее будет о тебе. О… о взвешивании. Как тогда, с Анубисом, только… Она не успела договорить. Он резко остановился, развернулся к ней так быстро, что ветки изгороди впились ему в плечо, но он, кажется, не почувствовал. Его лицо было искажено не яростью. Скорбью. Глубокой, бездонной, идущей из самого нутра. В его глазах, таких серых и пустых еще полчаса назад, сейчас бушевала настоящая буря — отчаяние, сожаление, страх и что-то похожее на прощание. Он шагнул к ней, схватил за предплечье. Его пальцы сжались не больно, но с такой окончательной силой, будто он пытался впитать в себя ощущение ее кожи, запомнить его навсегда. — Замолчи, — прошипел он, и его голос был хриплым, сдавленным, полным такой неподдельной муки, что у Гермионы перехватило дыхание. — Просто… замолчи, Грейнджер. Не анализируй. Не пытайся понять. Ты все неправильно понимаешь. — Что я понимаю неправильно? — выдохнула она, глядя в его глаза, ища в них хоть какую-то нить. — Все! — это было почти криком, но криком загнанного зверя. Он притянул ее ближе, и его лицо было так близко, что она видела, как дрогнула его нижняя губа. — Ты думаешь, это игра? Головоломка для умной девочки, которую можно решить? Это не игра! Это… это ловушка. И ты в ней — не игрок. Ты — приманка. Понимаешь? Он сказал это, и в его глазах стояла такая беспомощная, горькая печаль, что сердце Гермионы упало. Он знал. Он все знал с самого начала. — Драко, что ты должен сделать? — спросила она тихо, уже почти не надеясь на ответ. Он сжал ее руку еще сильнее, его взгляд умолял, проклинал, прощался. — Я должен… — он задохнулся, будто слова душили его. — Лучше бы ты ненавидела меня. Лучше бы плевала в лицо, била, кричала, что я ублюдок. Лучше бы видела во мне только того урода, которым я был в Хогвартсе. Тогда было бы проще. Я бы не сомневался. А ты… ты смотришь на меня. И в твоих глазах нет ненависти. Там есть… понимание. Сострадание, черт тебя дери. И это хуже любого Круциатуса. Потому что это заставляет меня чувствовать. Чувствовать весь этот адский груз того, что я сейчас сделаю. Его губы искривляются в подобии улыбки, в которой нет ни капли тепла. — Ты не должна была. Не должна была видеть меня таким. Не должна была протягивать руку помощи. Не должна была шептать эти… эти слова, которых никто никогда не говорил. Ты встроила себя в мою жизнь, в мой ад, как какой-то вирус надежды. И теперь вырезать тебя оттуда… это будет все равно что вырезать часть собственных внутренностей. Без наркоза. Смотреть, как истекаешь кровью, и знать, что это — твоя собственная рука держит нож. Его голос сорвался на шепот, полный саморазрушающей ясности. — У меня нет выбора, Грейнджер. И никогда не было. И в тот же миг, как будто его слова были паролем, стена изгороди перед ними засветилась изнутри. Не ярко, а холодным, фосфоресцирующим зеленым светом. Листья и ветки расплылись, как изображение на воде. И за ними открылся вид. Не другой коридор лабиринта. Не пустыня. Аккуратно подстриженный газон. Скульптуры из темного камня. Знакомые, до мурашек, очертания высоких тисовых аллей. И вдалеке — серая громада Малфой-мэнора. Они стояли на краю идеального, безжизненного заднего двора поместья. Драко отпустил ее руку. Его пальцы разжались медленно, будто против воли. Он не смотрел на нее. Он смотрел на дом, и все его тело обмякло в позе окончательной, безоговорочной капитуляции. Воздух здесь был тихим, холодным и пахнущим дорогой хвоей и влажной землей. И из этой тишины, будто сочась из самого камня дома, прозвучал голос. Сипящий, ледяной, наполненный бездонным удовлетворением. — Драко. Добро пожаловать домой.