Глава 16. Что без любви душа, как без воды, высыхает

Когда его пальцы вцепились в пояс ее брюк, реальность ситуации пробила броню ее решимости и сострадания. Легкий шок сменился леденящим ужасом. Он собирается… нет. Нет, он же не… — Малфой, стой! — вырвалось у нее, и в голосе впервые зазвучал чистый, неконтролируемый страх. Она попыталась оттолкнуть его, упереться руками в его грудь, но его тело было как каменный блок, напряженным до предела. Он не отпустил. Его движения были методичными и пугающе быстрыми. Он стащил с нее брюки, не глядя ей в глаза, его лицо искажено ухмылкой, в которой не было ни желания, ни злобы — лишь абсолютная, сфокусированная решимость дойти до конца. До самого дна. — Что ты делаешь? — уже почти кричала Гермиона, отчаянно пытаясь прикрыться руками, отползти к стене, но пространство душа было слишком тесным. — Это не выход! Остановись! Он огрызнулся, не поднимая на нее взгляд, сбрасывая с себя последнюю преграду. — Выход? — его голос стал хриплым. — Какой выход, Грейнджер? Ты его видишь? Я — нет. Вижу только это. — Он махнул рукой, как будто указывая на весь их общий кошмар. — Это безумие! Ты причиняешь боль! — Боль? — он резко повернулся к ней, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое. — Ты хочешь поговорить о боли? Я могу рассказать! Я могу показать! Но ты не хочешь видеть! Ты хочешь видеть какого-то выдуманного героя! Его не существует, Грейнджер! Снимай розовые очки и посмотри правде в глаза! Он нагнулся к ней, сильнее прижимая ее к полу. Теперь их разделяли сантиметры. Она чувствовала жар его кожи, слышала его тяжелое дыхание. Страх сдавил горло, но вместе с ним пришло и странное понимание: он не пытался ее осквернить. Он пытался сравняться. Уничтожить последние иллюзии. Доказать ей и себе, что в этом аду нет места рыцарям и принцессам, есть только грязь, боль и животные инстинкты. — Я не выдумываю, — прошептала она, глядя прямо в его горящие глаза. — Я вижу тебя. Вот этого. И мне страшно. Но не потому, что ты монстр. А потому, что ты страдаешь и не знаешь, как это остановить. Его лицо дернулось. Казалось, ее слова достигли цели, но вместо того чтобы отступить, он зарычал — звук, полный немой агонии — и перешел к действиям. Каждый жесткий, нетерпеливый толчок его тела был криком, застывшим где-то между яростью и отчаянием. В этом не было ни капли нежности, ни проблеска удовольствия. Это было механическое, почти насильственное движение, будто он пытался пробить стену, отделяющую его от всего непонимающего мира. Его пальцы впивались в ее бедра с такой силой, что она знала — завтра там будут темно-багровые синяки. Он стиснул зубы, его лоб упал ей на плечо. Но она видела его глаза. В тот миг, когда он поднял голову, чтобы перевести дыхание, она заглянула в них. И увидела не злорадство, не похоть, не ненависть. Она увидела пустоту. Налитую такой непроглядной, всепоглощающей болью и потерянностью, что у нее самой перехватило дыхание. В этих серых глазах не было его. Там был сломанный мальчик, который тонул и хватался за единственное, что было в пределах досягаемости, даже если это причиняло боль и ему, и тому, за кого он цеплялся. — Он не знает, как сказать, что ему нужна помощь. Что ему больно… что он сломан и потерян. У него нет слов. Ему с детства не дали таких слов. Ему дали только слова ненависти, презрения, силы и власти. А то, что творится у него внутри… для этого у него нет названий. — пронеслось у нее в голове с пронзительной ясностью. И тогда все встало на свои места. Его грубость, его ярость, эта дикая, болезненная близость — это не было намеренным причинением зла. Это был его язык. Единственный язык, который он знал в состоянии такой глубинной травмы. Язык агрессии, который заменял мольбу. Язык обладания, который маскировал потребность в связи и понимании. Язык боли, который кричал о внутреннем опустошении, для которого у него не было слов. Он не знал другого способа достучаться. Не знал, как попросить не оставлять его в одиночестве со своими демонами. Не знал, как выразить тот ужас, что ему показали в иллюзии, кроме как попытаться воплотить его в реальность, чтобы доказать: «Вот, смотри, я и правда такой. Теперь ты должна меня возненавидеть, и все будет просто». И осознание этого было страшнее любого насилия. Потому что оно снимало с нее роль жертвы и возлагало другую, куда более тяжелую — роль того, кто должен понять. Кто должен выдержать. Кто должен, сквозь собственную боль и унижение, разглядеть в этом жестоком акте отчаянный, искаженный крик о помощи. Ее тело напряглось, пытаясь сопротивляться боли и вторжению, но разум заставил его расслабиться. Не поддаться, нет. Но перестать бороться с ним физически. Она осторожно, преодолевая отторжение, подняла руку и коснулась его спины. Просто положила ладонь между его лопатками, на горячую, мокрую кожу, покрытую шрамами. — Хорошо, — прошептала она так тихо, что он, наверное, не услышал бы, не будь его лицо в сантиметрах от ее губ. — Хорошо, Драко. Если это твой единственный способ… кричи. Он вздрогнул всем телом, как от удара, и на мгновение замер. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало ее шею. А потом он снова задвигался, но теперь в его движениях появилась странная, сбивчивая неуверенность. Ярость начала растворяться, уступая место чему-то другому — растерянности, стыду, непонятной, мучительной близости, которая была страшнее, чем просто агрессия. Его тело напряглось, готовое к очередному резкому, карающему движению. Он ждал ответа. Удара. Проклятия. Любого подтверждения, что он — чудовище, и границы между ними нерушимы. Но ответ пришел иным путем. Когда его пальцы, впившиеся в ее бедра, встретили не сопротивление, а странную, обезоруживающую податливость, а ее ладони скользнули вверх по его рукам, Гермиона коснулась шершавого, неровного шрама на его предплечье. И мир перевернулся. Не физически. Внутри ее сознания. Она не знала, как это произошло. Возможно, это был сбой в его собственной, искалеченной окклюменции, порвавшейся под тяжестью невыносимого давления. Возможно, их физический контакт, отчаянный и болезненный, стал проводником для чего-то большего. Ее разум не вторгся в его. Принял передачу, которую его тело, его шрамы излучали с отчаянной силой. Вспышка. Ледяной кабинет. Запах воска, старого пергамента и страха. Ему шесть. Маленькие руки сжимают осколки хрустального пегаса — подарка какого-то важного гостя, который он, зазевавшись, задел локтем. На полу — ковер из шкуры единорога, белый, идеально чистый. — Что стоишь как истукан? Собери. Без магии. Пусть порежешься — запомнишь цену невнимательности. Голос отца — негромкий, ледяной, как удар хлыста. Мать в дверном проеме. Ее тонкий профиль, жесткая линия губ. Она встречает его взгляд, полный детской мольбы, и отворачивается. Медленно. Стоя спиной к тому, как ярко-алая кровь с его порезанных пальцев падает на белоснежную шерсть. Осколки впиваются в ладони. Боль острая, жгучая. Но куда больнее — тишина матери. И взгляд отца, в котором нет ни гнева, ни разочарования. Только холодное, безразличное ожидание исполнения приказа. Первый урок: боль — это стыдно. И ты с ней один на один. Реальность душа вернулась оглушительным гулом воды. Драко, не понимая, почему она замерла, впился ногтями в кожу ее бедер, оставляя красные полумесяцы. Он ждал. Ждал ответной боли. Но ее руки не оттолкнули. Они скользнули вверх, по его предплечьям, к его сжатым в кулаки пальцам. Ее ладони, мягкие и настойчивые, разжали его хватку, палец за пальцем, будто разматывая тугой узел. И затем — начала гладить. По тем самым, воображаемым шрамам от хрустальных осколков, которых не было видно под кожей. Ее прикосновения были не отталкиванием. Они были расшифровкой. Она коснулась другого шрама — тонкого, в форме полумесяца у самого основания шеи, под линией волос. Вспышка. Ему десять лет. Темный, сырой подвал в поместье Лестрейндж. Запах плесени, пыли и страха. Беллатриса стоит над ним, ее глаза горят лихорадочным азартом. — Не хнычь, племянник. Это искусство. Твоя мать, — ее голос становится сладким, — твоя мать выдержала три часа чистого восторга. А ты и пяти минут не можешь? Сконцентрируйся. Ненавидь сильнее. Или ты хочешь, чтобы я начала с нее? Он сжимает палочку, чуть не ломая ее. Первые неуверенные слова заклинания. Отдача бьет по его же нервной системе, как хлыст. Он кусает губу до крови, чтобы не закричать. Медный вкус страха и стыда на языке. Беллатриса наблюдает, кивает, довольная. Потом хлопает его по щеке липкой от его же крови перчаткой. — Хороший мальчик. В тебе есть потенциал. Сейчас он, в приступе ярости и отчаяния, вонзил зубы ей в плечо. Ожидал, что она отшвырнет его, ударит. Но Гермиона лишь вздрогнула от боли, а затем ее пальцы коснулись его скулы. Нежно. Будто стирая несуществующую сейчас, но так хорошо знакомую ему кровь. Она притянула его ближе, ее губы коснулись его виска, где пульсировала ярость и напряжение. — Я рядом, — прошептала она в его мокрые волосы. — Не один. Ты не один. Ее пальцы скользнули вниз по его руке, от локтя к запястью, ощущая под кожей неправильно сросшуюся кость. Вспышка. Слишком белые стены больничного крыла Хогвартса. Запах зелий и тщетности. Ему тринадцать. Рука в гипсе, нелепо тяжелая. Голова гудит от болеутоляющего, но боль — тупая, ноющая — никуда не делась. В дверях — отец. Не у постели. В дверях. Как будто боится запаха слабости. — Гиппогриф, — говорит Люциус, и слово звучит как самое гнусное ругательство. — Сын Малфоя, позволивший животному наброситься на себя. Ты опозорил имя. Голос Люциуса нарочито громкий, чтобы слышали лежащие рядом пациенты. Чтобы стыд был публичным. — Но папа… — голос Драко срывается, детский, беззащитный. — Мне… мне больно. Пауза. Ледяной, оценивающий взгляд, скользящий по его перебинтованной конечности, будто по бракованному товару. — Ты — мое продолжение. Мое наследие. У тебя нет права на боль. Только на силу. Запомни это. И он уходит, оставляя его в тишине, где единственным звуком было его собственное предательское, сдерживаемое всхлипывание. Драко, потеряв последние ориентиры, вошел в нее с особенно жёстким, отчаянным толчком, граничащим с насилием над ними обоими. Он ждал, что она наконец сломается, закричит от боли и отвращения. Вместо крика ее ноги обвили его поясницу, приняв его глубже, приняв весь этот груз ярости и отчаяния. А ее губы, прижатые к его шее, шептали что-то. Не заклинания. Слова. Простые, немыслимые слова, которых он никогда не слышал, обращенных к себе. — Все уже позади. Это не повторится. Ты в безопасности. Он не верил им. Но звук их был как вода, упавшая на раскаленный металл — шипящий, болезненный, но несущий иллюзию облегчения. Ее ладонь легла на его щеку, большой палец провел по скуле. Вспышка. Ему шестнадцать. Комната в Малфой-мэноре, переоборудованная в учебный класс. Знакомая до тошноты. В воздухе пахнет страхом после неудачных заклятий. Он стоит на коленях, весь в синяках, палочка валяется в двух шагах. Не получилось. Снова. Душа не гнулась, не желала излучать ту чистую, злобную силу, которую требовали. — Безвольная тряпка, — шипит Люциус, его лицо искажено презрением. — Ты должен стараться лучше! Он грубо хватает Драко за волосы и бросает его вперед, к ногам высокого, темного силуэта в кресле. Холодные, похожие на щупальца пальцы впиваются в его волосы, принуждая поднять голову. — Слабость, — сипящий голос Волан-де-Морта звучит прямо у него в мозгу. — Ее нужно выжечь. Мы выбьем из тебя эту слабость, мальчик. До последней капли. Или ты станешь примером для других. Понимаешь? Он понимает. Понимает слишком хорошо. Теперь его тело, измученное долгой борьбой, наконец достигло предела. Напряжение в мышцах достигло пика, готовое выплеснуться в финальном, разрушительном спазме. Он ждал, что в этот момент она оттолкнет его — испуганная, оскорбленная, увидевшая наконец того самого монстра. Но ее руки продолжали гладить. Они мягко, с невероятной для этой ситуации нежностью, провели по его спине. Ладони скользили по мокрой коже, обходили каждый шрам, каждый рубец, каждый след от плетей, лезвий или заклятий. Не задерживаясь, не цепляясь, просто признавая их существование. И отрицая их власть. И когда его тело наконец содрогнулось, не в ярости, а в немом, сдавленном стоне полного физического и эмоционального истощения, она не отпрянула от него, не вытолкнула. Она притянула его к себе крепче. Обхватила руками его дрожащие плечи, прижала его голову к своему плечу. И держала. Так крепко, будто пыталась склеить, собрать воедино все те осколки хрустального пегаса, мальчишеской боли, страха и ненависти, в которых он разбился много лет назад и которые только что, в припадке отчаяния, попытался вонзить в нее. Тишина в душевой кабине стала иной. Ее больше не разрывали крики, бормотания или звуки борьбы. Она была густой, тяжелой, насыщенной всем, что было сказано без слов, и всем, что было, наконец, услышано. Его сознание вернулось рывком, как будто кто-то выдернул вилку из розетки, а потом воткнул обратно с полным напряжением. Одна секунда — всепоглощающая волна ощущений, боли, чужой и своей, слияния и растворения. Следующая — ледяная, режущая ясность. Драко замер, прижатый к ее телу, чувствуя, как ее руки медленно, почти ритмично гладят его по спине. Этот жест… этот жест был не тем, что должно следовать за… за тем, что он только что сделал. В его голове, еще секунду назад заполненной белым шумом боли и ярости, с резким щелчком включился свет. Он увидел. Увидел мокрые, растрескавшиеся кафельные стены душа. Увидел свои собственные руки, впившиеся в ее бедра, на которых уже проступали красные, скоро посинеющие отпечатки его пальцев. Увидел ее лицо в сантиметре от своего — бледное, с закрытыми глазами, с влажными от воды (или слез?) ресницами, с глубокими тенями под глазами. А потом его взгляд упал вниз. Между их тел, по ее внутренней стороне бедер, стекали тонкие, розоватые от воды, но не так давно алые струйки. Кровь. Ее кровь. Смешанная с водой, она растеклась по ее коже, образуя на бледном фоне живописные узоры. Весь воздух вырвался из его легких одним коротким, хриплым выдохом. — Ты… ты… — он попытался что-то сказать, спросить, но язык заплетался, горло сжал спазм. Вопросов было миллион, и ноль одновременно, и все сводилось к одному простому — что я наделал? Гермиона медленно открыла глаза. Она встретилась с его взглядом — диким, полным нарастающего ужаса. Она ничего не сказала. Просто кивнула. Один раз, коротко. Да. Это так. Ты верно понял. Этот кивок стал последней каплей. Его лицо исказилось гримасой такого чистого, немого отвращения — к самому себе, к ситуации, к факту произошедшего, — что он резко дернулся назад, как от удара током. Он вырвался из ее объятий, поскользнулся на мокром полу, налетел на дверцу душа, распахнул ее и вывалился наружу, в прохладный воздух палатки, оставив за собой мокрые следы. Гермиона осталась сидеть на мокром полу под уже остывающей водой. Дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу и сотрясла ее с ног до головы. Она медленно поднялась, включила воду и, прислонившись к стене, начала отмываться. Мыло щипало ссадины и царапины, вода смывала кровь и оставшийся песок. Ее движения были механическими, разум — странно пустым и ясным одновременно. Гермиона не стала его звать. Не двинулась с места. Она стояла, прислонившись к холодной стене, чувствуя, как по ее ногам стекает вода и кровь, смывая последние следы его отчаяния и ее… ее чего? Жертвенности? Глупости? Человечности? Мысли накатывали тягучие, как патока. Боль в теле была глухой, разлитой, унизительной. Но странным образом, не самой страшной. Страшнее была пустота, наступившая после этой чудовищной близости. Она отдала ему все — свое тело как холст для его боли, свое доверие как щит против его саморазрушения. И теперь, когда шторм стих, она чувствовала себя… опустошенной. Не использованной. Просто пустой. Как будто через нее прошла целая река чужого горя, и унесла с собой часть ее самой. — А что, если я ошиблась? — предательски прошептал внутренний голос. — Что если это была не расшифровка, а просто насилие, а я была слишком глупа, чтобы сопротивляться? Что если я позволила ему переступить черту, после которой нет возврата? Ни для него. Ни для меня. Она медленно, будто каждое движение причиняло боль (хотя так оно и было), вымылась. Теплая вода все еще жгла ссадины и царапины, но смывала кровь, его запах, ощущение его кожи. Она намыливалась снова и снова, до красноты, пытаясь стереть не грязь, а память о том, как его ментальная боль становилась ее физической. Выключив воду, она увидела в тусклом свете палатки синяки на бедрах, запекшуюся царапину на плече от его зубов. Наконец, она откинула полог душевой и вышла. Она медленно подошла к одеялу и завернулась в него, как в полотенце. Обернулась. Палатка была погружена в полумрак. И в самом ее дальнем углу, завернутый в спальный мешок и укрытый одеялом с головой, лежал Драко. Он не спал. Она видела, как одеяло приподнимается в такт его неглубокому, прерывистому дыханию. Он лежал на боку, отвернувшись к стенке, и смотрел в одну точку в углу палатки. Его взгляд был абсолютно пустым, но в этой пустоте уже не было безумия или ухода. Было окаменение. Глубокая, ледяная тишина после внутреннего взрыва. Он не повернулся, не пошевелился, когда она вышла. Он просто лежал и смотрел в угол, будто пытался разглядеть в узорах ткани ответ на единственный вопрос, который теперь имел значение. Кто я, после того, что сделал? Тишина в палатке была густой, как смола. Гермиона стояла на месте, глядя на его застывшую спину, ощущая на собственной коже призрачное жжение синяков и царапин. Боль была якорем, возвращающим ее в ужасающую реальность. Но останавливаться, замирать в этом шоке — было нельзя. Она молча подошла к своему рюкзаку, скромно притаившемуся в углу. Руки автоматически, почти без участия разума, расстегнули пряжки. Внутри, среди мокрых свертков и немногих уцелевших вещей, лежала маленькая, жестяная аптечка. Чудом сохранившаяся после крушения самолета, после океана, после песков. Последний островок цивилизации и заботы. Она достала ее, холодный металл отдаленно напомнил о другом мире. — Что я буду делать? — спросила она себя, открывая крышку. Внутри — бинты, пластырь, маленький пузырек с антисептиком (почти пустой), пакетик с обезболивающим порошком. Примитивно. Но это было что-то. — Что он? — более важный вопрос ударил в висок. Он лежал, замерзший в своем стыде и ужасе. Он видел кровь. Ее кровь. И для человека, которого только что ломали иллюзией его собственной вины за страдания других, это должно было быть как последний приговор. Он думает, что стал тем самым монстром. Что подтвердил все худшее о себе. Она не могла позволить ему в этом утонуть. Не после того, через что они прошли. Не после той немой исповеди в душе. Даже если ей было больно. Даже если было страшно. С аптечкой в руках она подошла к нему. Не напротив, не пытаясь встретиться взглядом. Она подошла сзади, к его спине, отвернувшейся от мира. Почему? Потому что смотреть в лицо его агонии сейчас было бы жестоко. Потому что прикосновение со спины — менее прямое, менее требовательное. Оно оставляло ему пространство не встречаться с ее глазами. Она осторожно, почти невесомо, опустила руку и коснулась его плеча через одеяло. Он вздрогнул, как от удара тока. Резко, почти грубо, дернул плечом, отбрасывая ее руку, и отвернулся еще сильнее, вжимаясь лицом в ткань спальника. Весь его вид кричал одно: Уйди. Не трогай. Не смотри. Не смей видеть меня сейчас. Но она чувствовала. Даже не касаясь его кожи. Она чувствовала легкую, непрекращающуюся дрожь, пробегающую по его телу под одеялом. Слышала прерывистость его дыхания — короткие, сдавленные вдохи, будто он боялся сделать полный. Видела, как напряжена его челюсть, даже в профиль — мышцы играли, словно он стискивал зубы до боли, чтобы не издать ни звука. Он был на краю. Краю того, чтобы рассыпаться в молчании, и этот осколчатый, тихий крах будет страшнее любой истерики. И тогда она отложила аптечку в сторону. И сделала то, чего он не ожидал. То, против чего не было защиты. Она обняла его. Не сзади, а легла рядом, на край спальника, и обвила его тело своими руками. Нежно, но крепко. Она прижалась грудью к его спине, так, чтобы он наверняка почувствовал чуть учащенное биение ее сердца — ритм жизни, который не остановился, несмотря ни на что. Ее лицо уткнулось в его волосы на затылке. Она не говорила все хорошо. Потому что это была бы ложь. — Драко… — ее голос прозвучал тихо, прямо у его уха. В нем не было ни капли жалости, осуждения или страха. Было только принятие. Факт. Я здесь. И я не отпускаю. Даже после этого. Он замер. Полностью. Дрожь остановилась, дыхание затаилось. Казалось, он даже перестал быть существом из плоти и крови, превратившись в каменное изваяние ужаса и непонимания. — Нет, — забилось в его раздавленном сознании. — Нет, нет, нет. Не надо этого. Нельзя. Я не… я не могу принять это. Это хуже, чем удар. Хуже, чем ненависть. Я не заслуживаю… не могу вынести… Но его тело, измученное, преданное собственными эмоциями, сдалось первым. Оно устало от борьбы. От стен. От льда. Оно откликнулось на тепло, на настойчивую мягкость, на этот немой язык заботы, которого оно было лишено всю жизнь. Первая слеза скатилась по его щеке так внезапно, что он даже не успел ее осознать. Она упала на синтетическую ткань спальника, оставив темное пятнышко. Потом вторая. Третья. Они текли молча, без судорог в плечах, без всхлипов. Просто текли, как дождь по стеклу, тихо и беспощадно, смывая с его души последние слои ледяной скорлупы. Это были слезы не ребенка. Это были слезы человека, который наконец-то увидел всю глубину своей раны и чужого, необъяснимого милосердия. — Черт… — он попытался издать звук, то ли насмешку над собой, то ли проклятие. Но получился только хриплый, сломленный выдох, больше похожий на стон. Его рука, лежавшая поверх одеяла, сжалась в кулак, но не для удара. Чтобы удержать что-то. Чтобы не дать этому новому, щемящему чувству полной беспомощности и благодарности разорвать его изнутри. Гермиона не требовала извинений. Она просто держала его, чувствуя, как его спина под ее щекой наконец-то потеряла каменную напряженность, как он начал дышать глубже, пусть и прерывисто. Она гладила его по руке поверх одеяла — медленно, ритмично. Это был новый язык. Язык после бури. Язык, в котором еще не было слов, но уже было главное правило — ты не один. Больше нет. И тогда он сломался окончательно. Не с треском, а с тихим, безвозвратным хрустом внутри, будто последний ледяной бастион рухнул в пустоту. Он развернулся к ней, резко, почти с силой, но не для того, чтобы оттолкнуть. Его руки, сильные и дрожащие, вцепились в ее спину, притягивая к себе так, будто она была единственной точкой опоры в рушащемся мире. Его лицо, мокрое от слез, прижалось к ее шее, к тому месту, где он оставил следы своих зубов. А его тело содрогнулось в одном долгом, беззвучном крике — судороге, вырывающей из самого нутра все, что копилось годами: страх, боль, гнев, унижение, одиночество. Я не хочу быть сильным. Не хочу быть Малфоем. Не хочу нести это имя, эту кровь, эту вину… Не хочу больше выбирать между смертью отца и смертью незнакомца. Не хочу просыпаться и помнить, как мама смотрела сквозь меня. Не хочу… не хочу… Он не произнес этого вслух. Но она почувствовала. Не как четкие слова, а как взрывную волну отчаяния, которая донеслась до ее сознания сквозь призму их физического контакта и той странной, эмпатической связи, что возникла между ними. Это был не окклюментивный прорыв, а резонанс. Его душа кричала, а ее — слышала. И тогда из его сдавленного горла, прямо в кожу ее шеи, прорвались слова. Сначала обрывистые, захлебывающиеся слезами и ненавистью к самому себе. — Прости… — прохрипел он, и это было не просто слово, а целая исповедь. — Прости, черт возьми, прости… я… я не… я не хотел… Он прижался к ней сильнее, будто пытаясь спрятаться, исчезнуть в ее тепле, в ее принятии, которого он так не заслуживал. — Я все разрушаю… — его голос сорвался на шепот, полный леденящего ужаса перед самим собой. — Все, к чему прикасаюсь… Отец… мать… Пэнси… эти люди на карусели… и теперь… ты. Я чума, Грейнджер. Чума. Мне нужно было сдохнуть в той пирамиде. Или в пустыне. Зачем ты меня тащила? Зачем? Чтобы я и тебя уничтожил? Гермиона не отстранилась. Не испугалась этого потока саморазрушения. Ее руки обняли его, одна легла на его вздрагивающую спину, другая — на затылок, пальцы впутались в мокрые от слез и пота волосы. Она начала гладить, говорить, ее голос был ровным, тихим якорем в бушующем море его эмоций. — Ты не чума, Драко. Монстры не плачут. Не сожалеют. Не чувствуют такой боли из-за чужой крови. Ты — человек. Очень раненый человек, которого заставили делать ужасные вещи и убедили, что это его суть. Но это — ложь. Она отодвинулась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, полные слез и стыда. — Ты не разрушил меня. Ты пытался разрушить себя, а я… я просто оказалась рядом. И я выбрала остаться. Понимаешь? Я выбрала. Как ты выбрал вернуться за мной тогда, в шахматной комнате. Мы оба делаем выбор. И мой выбор сейчас — не считать тебя монстром. Именно в этот момент, держа его в объятиях, слушая его сломанные признания, чувствуя, как его боль резонирует в ее собственной душе, Гермиона осознала нечто, от чего у нее перехватило дыхание. Ей было не все равно. Это было больше, чем долг. Больше, чем гуманность или жалость. И уж точно не знаменитый Стокгольмский синдром. Это была привязанность. Острая, сложная, мучительная. Он был колючим, ядовитым, сломанным и опасным. Но он также был храбрым в своем отчаянии. Верным в своем извращенном понимании долга. Умным — она видела это в испытаниях. И в его глазах, когда в них не было ненависти, таилась такая глубина тоски и незащищенности, что тянуло, как магнит. Она видела в нем не проект для исправления. Она видела человека. Который ей нравился. Со всеми его трещинами и шрамами. Возможно, даже из-за них. Потому что за этим фасадом высокомерия скрывалась душа. И мысль о том, чтобы оставить его одного в этой тьме, была невыносимой. Драко смотрел на нее, слезы постепенно иссякали, оставляя после себя опустошение и изнеможение. Он слышал ее слова, но, казалось, не мог в них поверить. — Почему? — прошептал он, его голос был разбитым. — Почему ты… после всего? Я не заслуживаю… — Заслуживать — не главное, — перебила она. — Люди редко получают то, что заслуживают. Я делаю это не потому, что ты заслужил. А потому что… — она запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы как безумие. — Потому что мы прошли слишком много, чтобы просто разойтись по разным углам. И потому что твоя боль… она стала в какой-то момент и моей болью. И я хочу, чтобы она прекратилась. Он замер, переваривая ее слова, будто они были на неизвестном языке. Потом его лицо снова исказилось гримасой боли, но уже иного рода — боли от прикосновения к чему-то доброму, когда все твое естество привыкло к яду. — Ты сумасшедшая, — выдохнул он, но в его голосе не было прежней колкости. Было изумление. Глубокое, бездонное, как будто он смотрел на чудо, которое отрицало все законы его вселенной. Его глаза, все еще влажные, блуждали по ее лицу, будто пытаясь найти ложь, игру, скрытый расчет. И не находили. Находили только усталость, боль, синяки, которые он сам оставил, и эту непоколебимую, тихую твердость. Он медленно, будто двигаясь сквозь толщу воды, поднял руку. Не чтобы схватить, не чтобы оттолкнуть. Он осторожно, почти с благоговением, коснулся кончиками пальцев ее щеки, там, где кожа была раздражена от песка и слез. Прикосновение было таким легким, что она едва почувствовала его. Его собственные губы были солеными от слез. В голове не было ни плана, ни расчета, только смутное, всепоглощающее желание проверить. Проверить эту новую реальность на прочность. Приблизиться к этому источнику тепла и странного спокойствия, которое она излучала, даже когда он причинял ей боль. — Я… — его голос сорвался. Он попытался собрать привычную маску, но она не налезала. Осталась только уязвимость. — Я не умею… этого. По-нормальному. Только так, как… как раньше. Его пальцы дрогнули на ее коже, готовые отдернуться. Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была не просьба, а предупреждение. И вопрос. — Скажи нет, — прошептал он, и в этом шепоте была мольба и предупреждение одновременно. — Скажи нет, Грейнджер, и я уйду. Я… я не смогу нормально. Я не знаю, как. Я сломаю это. Как и все остальное. Его глаза, все еще влажные, впивались в ее, ища малейший признак отторжения, страха, принуждения. Он давал ей контроль. Впервые в жизни, возможно, отдавал кому-то право решать, что с ним будет дальше. Это был акт абсолютного доверия и полного самоуничижения в одном жесте. Гермиона не сказала нет. Она не отстранилась. Она наклонила голову, чуть прижавшись щекой к его ладони. Ее глаза были спокойными, а в глубине — твердыми, как сталь. — Тогда учись, — тихо сказала она. — Сейчас. Это было разрешением. И вызовом. Он замер на секунду, словно не веря. Потом его пальцы осторожно скользнули к ее подбородку, приподнимая его. Его движение было неуверенным, резковатым в начале, будто он все еще пытался захватить, как привык. Но в последний момент он сдержал порыв. Его губы коснулись ее губ нежно. Сначала просто касание, едва ощутимое, пробное. Сухие губы к таким же, потрескавшимся от пустыни и слез. В этом поцелуе не было страсти из книг. Не было уверенности. Была просьба. И извинение. И благодарность. И миллион других вещей, для которых у него не было слов. Гермиона ответила. Нежно. Ее губы смягчили жесткость его прикосновения. Она не бросалась ему навстречу, не отдавалась порыву. Она просто позволила. И своим ответным, мягким движением показала: вот так. Вот так это можно делать. Без боли. Без борьбы. Просто быть. Его рука, все еще лежащая у нее на подбородке, задрожала. Потом осторожно скользнула в ее волосы, не сжимая, а просто касаясь, ощущая их текстуру. Поцелуй углубился. Не стал страстным, но стал искренним. Это был не поцелуй любовников. Это был поцелуй двух людей, нашедших друг в друге спасение от одиночества в аду. Это был разговор на том единственном языке близости, который они оба, наконец, рискнули попробовать. Языке, где не было места словам «грязнокровка» или «ублюдок». Только тепло, соль слез, общее дыхание и тихий шелест надежды на то, что, возможно, не все еще потеряно. Он оторвался первым, чуть отстранившись, чтобы снова посмотреть ей в глаза. Его дыхание сбилось, губы были чуть влажными. В его взгляде читалось ошеломление, как будто он только что совершил невозможное и боялся, что мир сейчас рухнет. — Видишь? — прошептал он, и его голос был хриплым от переполнявших его эмоций. — Я не умею. Это… это жалко. — Это не жалко, — ответила Гермиона так же тихо, не отодвигаясь. Ее пальцы продолжали мягко водить по его шее, по коротким волосам на затылке. — Это честно. И это достаточно. Он снова поцеловал ее. На этот раз с чуть большей уверенностью, чуть большей жаждой. Его другая рука нашла ее талию и притянула ее ближе, но движение было не резким, а плавным, будто он боялся ее напугать. И в этом стремлении быть нежным, несмотря на всю свою неуклюжесть и груз прошлого, была такая хрупкая, такая искренняя красота, что у Гермионы внутри все сжалось от этой невозможной нежности. Он поцеловал ее, потому что это был единственный доступный ему в этот момент язык, чтобы сказать спасибо. Чтобы сказать прости. Чтобы сказать — я здесь, и я пытаюсь, я правда пытаюсь быть тем, кого ты, сумасшедшая, во мне разглядела.