Сцена 2 — Хмель последствий

Звук падающего реквизита, деревянный грохот кулисы, действует как ледяной душ. Алан резко отстраняется, закусив нижнюю губу, как будто его ударило током. Рука моментально убирается с ее затылка. В зеленоватых глазах, секунду назад пылавших интенсивностью Хелена, теперь читается шок, мгновенная собранность и глубокая тревога. Он делает шаг назад, увеличивая дистанцию до безопасной профессиональной. Мужчина слегка растерян из-за своего поведения, но быстро берёт себя в руки. Голос низкий, слегка напряженный, но абсолютно четкий, без тени шепота: — Достаточно. — Он не смотрит прямо на Анну, его взгляд устремлен куда-то поверх ее плеча, в темноту зала. Поправляет свитер: жест выверенный, почти механический. — Это... вышло из-под контроля. Моя вина. Анна стоит, опираясь на тумбу, которую задела. Тяжело дышит, держит руку на груди, будто проверяя, не выскакивает ли сердце. Губы горят, щеки пылают. Мир вокруг все еще плывет. Слова признания: "Мистер Рикман, я вас и так очень люблю..." застревают у нее в горле, невысказанные, подмененные жгучим стыдом и растерянностью от его реакции. Она инстинктивно скрещивает руки на груди, пытаясь скрыть свое возбужденное состояние и сбивчивое дыхание. Алан, уже более мягко, но с непререкаемой твердостью: — Анна. Дыши. Глубоко. — Он делает паузу, давая ей время прийти в себя. – Энергия роли... она мощна. Она может увлечь. Но мы – актеры. Наша задача — управлять ею, а не тонуть в ней. Особенно в таких... интимных моментах. — наконец смотрит на девушку. Его взгляд – прямой, оценивающий, но теперь это взгляд режиссера или старшего коллеги, а не страстного любовника Хелена. В нем нет осуждения, но есть четкая граница. — Ты была великолепна в моменте до... сбоя. Искренность — это дар. Но контроль — это ремесло. И ему нужно учиться. Он подходит к упавшей кулисе, поднимает ее и ставит на место с точностью механика. Этот простой, бытовой жест окончательно возвращает их в реальность пустого театра, а не в страстную иллюзию сцены. — На сегодня хватит. — мягко, сдержанно. — Иди домой. Отдохни. Завтра начнем эту сцену заново. С чистого листа. И с четким пониманием границ. — Он поворачивается, чтобы собрать свой сценарий и вещи. Разговор окончен. Анна остается стоять на сцене, все еще дрожа внутри, но теперь от смеси стыда, облегчения и странного уважения к той железной воле, которая смогла так резко и безапелляционно остановить бурю, которую они вместе разбудили. Его отстраненность была болезненна, но она была правильной. Анна понимала это даже сквозь туман своих переживаний. Поцелуй был огнем, но его резкое окончание было уроком – уроком профессионализма, который преподал ей мастер. Уроком, который она запомнит навсегда. Взволнованная молодая кровь бурей эмоций и пережитого шока влечёт в бар. Анна сидит за стойкой, перед ней третий бокал вина, выпитый слишком быстро. Шум, музыка, запах пива и сигаретного дыма не могут заглушить воспоминания. Она проводит подушечками пальцев по губам. Перед глазами – только его лицо в полумраке сцены, ощущение рук, губ... Этот поцелуй был не просто страстным по сценарию. В нем была жажда, глубина, опыт, от которых у неё до сих пор кружится голова. Почувствовала Его власть над собой, над моментом, и это было одновременно пугающе и невероятно притягательно. Бархатный голос, шепчущий слова Хелена, звучит у нее в ушах громче музыки бара. — "Я был одержим тобой..." – и она верила. Боже, как она верила! И как теперь отличить роль от человека? Мужчина (лет 40-ка), навязчивый, уже подсевший рядом: — Красотка, чего одна такая печальная? Давай я тебя развеселю...— Он кладет руку ей на колено. Она вздрагивает и чуть отстраняется. — Отстаньте. — голос звучит слабо, пьяно. Пытается сосредоточиться, но вино и воспоминания делают мир расплывчатым. Мужчина настойчиво: — Ну, не грусти... Давай я тебя согрею? — пальцы сжимали колено слишком уверенно. Обычно в таких ситуациях Анна легко отшивала наглецов. Но сегодня... сегодня внутри бушевала буря. Одиночество после того поцелуя было невыносимым. Нужно было чувство. Реальное. Любое. Чтобы заглушить эту боль невозможности. Она повернулась к незнакомцу. В его глазах горел откровенный, неприкрытый интерес. Он был некрасив, грубоват, но в нем была какая-то животная сила, необузданность, которая контрастировала с выверенной, интеллигентной страстью Рикмана. И в этом контрасте была своя притягательность – примитивная, но сильная. До боли в груди. — Согреешь? А силенок хватит? — голос приглушенный, с вызовом. Он усмехнулся, видя слабину. — О, хватит, красотка. С лихвой. — Он наклонился, его дыхание пахло пивом и сигаретами. Анна закрыла глаза. Не его. Не его. Но когда его губы грубо прижались к ее, она позволила, лишь на долю секунды, сразу поняв: не ОН. Не Его чёткие скулы, проницательный взгляд, полуоткрытые губы. Она представила, что это его руки скользят по ее бокам, цепко обхватывая талию, притягивая ближе. Что это его голос шепчет что-то низкое, хриплое от желания. Забывшись в ощущении, Анна ответила на поцелуй незнакомца с пылом, которым удивила даже саму себя – но этот пыл был адресован не ему. Это был крик в пустоту, отчаянная попытка дотянуться до призрака, до ощущения, оставленного Им. Незнакомец воспринял ее ответ как согласие. — Пошли к моей тачке, — прошептал он хрипло, губы скользнули по ее шее. — Там... уютнее. Разомнемся как следует. — потянул к выходу, к темной машине у тротуара. Молодое тело Анны, разбуженное поцелуем Рикмана, пьяное и одинокое, откликалось на настойчивость. В приобнявшем её человеке не было ума Алана, его глубины, но была жадность, готовность взять то, что предлагают. И в этот миг саморазрушения, в этом замещающем огне, ей это было... нужно. Она почти не сопротивлялась, позволяя вести себя к машине, ее мысли путались между отвращением к грубым рукам и навязчивым воспоминанием о бархатном прикосновении Алана. Но когда дверь машины распахнулась, пахнув затхлостью и сигаретами, ее пронзила резкая реальность: не Он. Это не ОН. Фантазия треснула. Паника, смешанная с тошнотой, ударила в виски. Анна резко вырвалась из объятий, спотыкаясь. — Нет! Отстань! – крикнула она, голос сорвался. — Эй, куда? Ты же сама...— Мужчина воскликнул раздраженно, хватая ее за руку. Она выдернула руку, сердце колотилось как бешеное. Лицо незнакомца исказилось злобой, когда девушка вынырнула из машины словно уж. Анна бежала, пока хватало сил. Адреналин и холодный ночной воздух постепенно протрезвляли ее, смешиваясь с жгучим стыдом и страхом. Спряталась за толстым стволом старого дуба в парке, дрожа всем телом. Не от холода, а от осознания собственного падения, от уязвимости, от невыносимой силы чувств к человеку, который был для нее недосягаемой вершиной. Теперь она понимала весь ужас этого поступка. Это была не благодарность, это была мольба, признание в слабости, крик в пустоту. В захмелевшем мозгу и подгоняемая адреналином, достала телефон и написала смс: "Мистер Рикман. Простите за беспокойство так поздно. Просто... хотела сказать спасибо. За сегодня. За урок. Вы... вы непревзойденный. Такой талант. Я в полном восхищении. И этот поцелуй... (пауза в наборе, пальцы дрожат) ...это был самый замечательный, самый настоящий поцелуй в моей жизни. Спасибо. Анна." Убирая телефон, смотрит на экран, прижимает его ко лбу: "Боже, что я делаю, зачем я это написала?!"