Сцена 3 — потеряшка

Глубокая ночь, квартира. Алан сидит за своим массивным письменным столом, освещенным только настольной лампой. Перед ним – томик Шекспира, но он не читает, смотрит в окно на ночной Лондон, лицо – маска глубокой задумчивости. Вечерняя репетиция не отпускает. Он виноват. Позволил энергии роли, своей собственной увлеченности игрой, взять верх над профессиональным расчетом и дистанцией. Использовал ту молодую, неопытную энергию Анны, этот ее трепетный восторг перед мастерством, чтобы усилить сцену. И зашел слишком далеко. Грань стерлась. И он, опытнейший актер, допустил это. Мысль о еë растерянности, возможном смущении или, что хуже, неверном истолковании его действий, гложет его. Вибрация телефона на столе разрывает тишину. Посмотрел на экран. Незнакомый номер? Нет, он узнает имя. Он дал свой номер мобильного актерскому составу для экстренных случаев, поэтому записал и их контакты. Анна. 2:19 ночи. Тревога мгновенно сменяет самокопание. Что случилось? Открывает сообщение. Читает. Сначала быстро, потом медленно, еще раз. Каждая строчка – как удар. "Спасибо за урок. – Профессионально. Вы непревзойденный. Такой талант. Я в полном восхищении. – Лесть ученика, но звучит... горячо. И этот поцелуй... это был самый замечательный, самый настоящий поцелуй в моей жизни." Последняя фраза заставляет его резко откинуться в кресле. Закрывает глаза, но не видит темноты – видит лицо Анны на сцене, запрокинутое, глаза широко открытые, полные неигрового изумления и... чего-то еще. Видит себя, теряющего контроль на долю секунды. "Самый настоящий..." Боже правый. Это катастрофа. Он не хотел этого. Никогда. Но тревога сильнее. Почему девушка пишет это в 2 часа ночи? Тон сообщения – взволнованный, почти истеричный. Не похоже на трезвую благодарность. Где она? Что с ней? Пальцы уже набирают ее номер. Звонок идет на автоответчик. Вешает трубку. Пробует еще раз. Снова автоответчик. Холодный страх сжимает сердце. Его профессиональная ошибка могла толкнуть ее на какую-то глупость. Вскакивает, хватает ключи от машины. Он знает район вокруг театра. Знакомые бары... Парки... Куда могла пойти молодая, расстроенная, и, возможно, пьяная девушка? Выходит из дома. Ночь холодная. Лицо в свете уличных фонарей каменное, но в глазах – необычная для него растерянность и острое чувство ответственности. Должен ее найти. Убедиться, что с ней всë в порядке. А потом... потом придется говорить. Говорить четко и жестко о границах, о профессии, о той опасной пропасти, в которую они оба чуть не шагнули. Но сначала – найти Анну. Он садится в машину, двигатель ревет в ночи, как отражение внутреннего смятения. Сообщение Анны горит в его памяти как обвинение и как сигнал бедствия, на который обязан ответить. Получается использовал ее молодость, восхищение, неопытность, чтобы сделать сцену огненной. И это сработало слишком хорошо. Алан чувствовал себя виноватым и ответственным. Его телефон зазвонил. Незнакомый номер. Сердце екнуло. Анна? — Рикман, – ответил резко, надеясь услышать Ее голос. — Мистер Рикман? Это Саймон, бармен из 'Подковы'. Вы звонили насчет Анны? – голос был тревожным. – Она была тут, сильно выпила. К ней пристал какой-то тип, увел к машине. Она вырвалась, убежала в сторону парка. Выглядела ужасно напуганной. Я побежал следом, но потерял в темноте. Я... я беспокоюсь. Ледяная волна страха накрыла Рикмана. Худшие опасения подтвердились. Профессиональная ошибка, потеря контроля на сцене, привели к этому. Девушка в опасности, напуганная, пьяная, из-за него. — Парк у театра? Спасибо, Саймон. Уже еду туда. — резко развернул машину, лицо в свете приборной панели было каменным, но глаза горели решимостью. Он найдет ее. Должен был найти. Анна, съежившись под деревом, услышала шаги по гравию. Быстрые, решительные. Вжалась в ствол, затаив дыхание. Не он ли? Тот мужчина? — Анна? – раздался голос. Низкий, бархатистый, прорезавший ночь. Полный тревоги, но необычайно твердый. – Анна, это я, Алан. Ты здесь? Она не смогла ответить. Комок в горле. Слезы хлынули сами. Услышала, как шаги приближаются. Луч фонарика Алана выхватил из тьмы фигуру – съежившуюся, дрожащую, с заплаканным лицом, одежду в грязи и помятости. Он замер в нескольких шагах. Лицо его в отблеске света было бледным, глаза – огромными, полными облегчения, ужаса от увиденного и... чего-то глубокого, темного, что она не смогла понять. Алан видел состояние девушки – следы борьбы, опьянение, полную душевную опустошенность. Видел последствия их сцены, потери контроля. — Анна... – его голос сорвался на шепот, в нем не было привычной стали, только боль и немой вопрос. Сбросил свое пальто, сделал два быстрых шага и укутал ее. Не просто накинул – завернул, как драгоценность, как что-то хрупкое и беззащитное. Руки на миг крепче прижали пальто к хрупким плечам, передавая тепло и силу. — Ты замерзла. Боже, что с тобой случилось? — Вопрос был риторическим. Он догадывался. Алан помог Анне подняться, рука под ее локтем была твердой опорой. — Машина здесь. Я отвезу тебя. — Никаких обсуждений, тон допускал только согласие. Рикман вëл ее, поддерживая, чувствуя, как девушка дрожит под пальто. Его прикосновение было бережным, в нëм не было и намека на ту страсть, что пылала на сцене. Была забота, ответственность и... вина. В машине, в тишине, нарушаемой только шумом мотора, он заговорил, глядя прямо на дорогу, руки с белыми костяшками сжимали руль: — Сообщение... Я прочитал. — Голос был ровным, но она почувствовала, каких усилий ему это стоило. — Анна, то, что случилось между нами на сцене... это была работа. Моя работа – заставить зрителя поверить. И я... слишком глубоко погрузился в роль сегодня. Слишком глубоко. И я использовал твою искренность, твою отдачу. За это я перед тобой виноват. Прости. Я перешел черту. Она молчала, глотая слезы: разрушалась мечта. Но в его словах не было холодности. Была горечь, сожаление и... что-то еще? Напряжение? Борьба? — Ты молода, невероятно талантлива, – продолжил, голос стал чуть мягче. – Такой огонь, редко встретишь. Но этот огонь... он может сжечь. Наш мир, Анна... он построен на иллюзиях. И граница между ролью и жизнью, между восхищением и... чем-то иным – очень тонка и очень опасна. Особенно когда... — Он замолчал, резко повернул руль. — Особенно когда искра настоящая. Эти последние слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные. "Когда искра настоящая". Он признал это? Признал, что что-то было настоящим? Не только игра? Остановил авто у ее скромного дома. Вышел, открыл дверь. Помог выйти Анне, всë еще закутанной в его пальто. Оба стояли у калитки. Ночь была тихой. Мужчина смотрел на её лицо. В лунном свете казалось, что он высечен из камня, но в глазах бушевала буря: ответственность, вина, тревога, и глубоко запрятанное то, что он не позволял себе вынести на свет. — Завтра, – сказал он тихо, почти беззвучно. – Приходи в театр. Мы должны поговорить. Обо всем. О границах. Об опасностях. И... об этой искре. — Его рука непроизвольно поднялась, как будто хотел коснуться ее щеки, смахнуть след грязи или слезы. Но замер в сантиметре от кожи. Дрогнув рука опустилась. Физический барьер остался нерушимым. — Иди. Отдыхай. Ты в безопасности, Анна. Алан ждал, пока девушка зайдет в дом, закроет дверь. Только тогда он сел в машину. Анна, прислонившись к двери, все еще чувствовала тепло его пальто, запах парфюма. Слова "искра настоящая" горели в памяти ярче любого вина. Он не дал то, чего она жаждала физически. Не нарушил границ. Но признал связь. Признал силу того, что вспыхнуло между ними, пусть даже неконтролируемо и опасно. И в этом признании, в этой невысказанной борьбе внутри него, в этой сложности была надежда. Надежда на то, что их история – полная драмы, тайн и непреодолимого влечения – только начинается. Что она будет невероятно трудной, но, возможно, столь же невероятно прекрасной, как тот самый поцелуй, что свел ее с ума.