Глава 20. Бойся

Сочтёмся, булочка.

_____________

надпись, залитая каплями крови, на марлевой салфетке в мусорном ведре, 1997 год

***

      Сэми добралась до окраины Сеула в час, когда луна, полная безмолвной истомы, склонялась к земле, а горные пики тонули в мокром тумане. Местность рядом с автовокзалом была удручающе безликой и запущенной. Асфальт, испещрённый трещинами и глубокими выбоинами, поблёскивал от маслянистых луж. Ветхое двухэтажное здание скорее должно было готовиться к сносу, нежели ждать очередных постояльцев. Покосившаяся крыша, прогнившее крыльцо и сломанные поручни. Мотель стоял у самой дороги, поэтому его окна всякий раз трусливо подрагивали, стоило кому-то превысить скорость. Земля была выжжена, цветов и зелени в покрышках рядом с лестницей не наблюдалось: пропитанный выхлопами воздух душил растения в зародыше.       В коридоре было темно. Пахло сигаретным перегаром, сыростью, мышами и чем-то сладко-грустным. По углам расползалась плесень. Управляющий в маленькой будке, больше похожей на собачью, имел, без единого намёка на дружелюбие, сухое лицо, засаленные волосы и маленькую бородку. Футболка его была растянута у горловины, штаны протёрлись на коленках, а на одной из сандалий порвалась лямка. За его спиной находилась доска с ключами и, судя по паутине, к некоторым гвоздям месяцами никто не притрагивался.       – Доброй ночи! – рюкзак, оттянувший спину до хруста в позвонках, соскользнул с её плеч и глухо шмякнулся об пол.       Незнакомец даже не удостоил её взглядом. Конфетный фантик, сложенный в острый клин, служил ему сейчас маникюрным инструментом: им он тщательно выгребал грязь из-под ногтей.       – Я могу у вас остановиться?       Мужчина неспешно извлёк из тубы потрёпанный журнал, подцепил пальцами очки, что висели на его шее, поднёс стёкла к листу, превратив их в старомодную лупу, и повёл по строчкам узловатым пальцем — медленно, словно готовился прочесть заклинание. Сэми вздохнула и, предполагая, что процесс затянется надолго, без особой страсти начала изучать холл. Вздувшаяся на стенах краска, плешивый диван, выцветший ковёр под ногами, телевизор на тумбочке — пузатый, с антенной из фольги. Лампа над головой мигала, как в допросной, а на широком подоконнике стоял пыльный папоротник, который Сэми от скуки начала протирать грязным носовым платком Бэкхёна, что по случайности попал в карман её розового плаща.       Время в мотеле остановилось где-то в начале шестидесятых. Часы с кукушкой на стене застыли на без четверти три — стрелки приклеились к циферблату намертво. Казалось механизм сломался, испугавшись хода времени. И сама птица, судя по всему, тоже пережила потрясение: выглянула однажды, застала мир на смене эпох, — и молча отступила, решив, что лучше сгниёт внутри, чем ещё раз крикнет в тишину. Пыль толстым слоем лежала на крыше скворечника и на гирях в виде сосновых шишек. Сэми перевела взгляд за окно. Темно. Едва ли можно было разглядеть дорожную трассу: фонарь над входом в мотель разбили местные хулиганы. От света фар, которые лезвием прошлись по глазам, Сэми зажмурилась. С переднего сидения автомобиля на мелкую гальку ступили лакированные, цвета запёкшейся человеческой крови, туфли из змеиной кожи.       – Четырнадцатый номер свободен, – лениво протянул мужчина.       Сэми перевела взгляд на ключницу: оставалось лишь гадать, чем руководствовался администратор при заселении. С таким же успехом ей могли предложить и пустующие номера по соседству. Из шестнадцати комнат было занято всего лишь два.       – Сколько с меня? – нырнула она рукой в карман плаща.       На улице послышался сотрясший стены здания раскат грома. Яркая вспышка молнии разорвала небо и осветила тяжёлые фигуры свинцовых туч. Улицу озарил свет. Всего на одно мгновение стало ясно, но даже этого хватило, чтобы Сэми успела увидеть и обрушившееся крыльцо, и чёрный гелендваген, и огромный дорожный щит с рекламой недвижимости от застройщика, на которой у модели были выколоты глаза, всё теми же разбившими фонарь вандалами, а ещё Сэми увидела чёрный зонт, под которым скрылась тень в змеиных туфлях. Дождь с усердием барабанщика начал выбивать по крыше мотеля отчаянную дробь и отрывать от неё комья земли.       – Семь тысяч вон сейчас и семь — завтра при выселении, – снял мужчина с гвоздя ключ и подал постоялице. Зрачки его медленно закатывались, следуя за чем-то невидимым на стене, пока не уползли под веки, оставив вместо взгляда лишь пустую белизну глаз. Не удосуживаясь поднять головы, администратор странным, почти эпилептическим образом, посмотрел на остановившиеся часы.       – Я могу оплатить всё прямо сегодня, – отсчитала Сэми нужное количество денег.       – Семь тысяч вон сейчас и семь — завтра, при выселении, – с ноткой упорства повторил мужчина и взял ровно столько, сколько просил, оставив в монетнице излишки денег. – Прямо по коридору и направо, потом до конца стены.       – Поняла, – тревожно бросила Сэми взгляд на входную дверь.       – Прямо по коридору и направо, потом до конца стены, – с упором повторил управляющий.       Сэми послушно двинулась в указанную сторону, но не прошла и пары шагов, как резко крутнулась на каблуках, почти по-военному, и стремительно вернулась к будке.       – Дядь, а вы случаем не продаёте лапшу? – просунула она голову в окошко.       – Нет, – повернулся он к доске и снял ключ от комнаты номер семь.       – А магазинчик круглосуточный поблизости есть?       – Круглосуточных — нет, – поставил он крестик в своём учётном журнале.       – А может, у вас у самого что-нибудь припасено? Я заплачу.       – Бери и иди уже в номер, школьница, – достал он из ящика упаковку острого чаджанмёна.       – Сколько? – ощупала Сэми карманы.       – Пятьсот вон сейчас…       – Пятьсот — завтра, при выселении, поняла, поняла, – высыпала девушка в монетницу горсть оставшейся с автобуса сдачи.       – Дядь, а у вас только острый? – недовольно поджала она губу.       Управляющий недобро глянул в её сторону.       – Ладно, сойдёт. Только где мне теперь кипятку взять?       – Вернёшь с шести до семи, – поставил мужчина перед ней пожелтевший и лопнувший в нескольких местах пластиковый чайник.       – Не раньше и не позже? – сдержалась Сэми, чтобы не съязвить.       – Вернёшь с шести до семи, – снова опустился он на стул и принялся изучать учётный журнал.       Как только Сэми собиралась завернуть за угол, на пороге мотеля появился молодой человек. Он был среднего роста, широкоплеч, во всём чёрном, точно хотел слиться с накрывшей злачный переулок ночью. Сэми быстро поборола любопытство и, не ищу повода для задержек, прошла до конца коридора, утыкаясь в две одинаковые двери, расположенные вплотную, так близко, что их ручки почти касались друг друга. Ключ щёлкнул в замке — дверь безрадостно поприветствовала её скрипом. Низкий потолок лежал на толстых балках, Сэми оставалось только встать на носочки и поднять руку, чтобы коснуться его ладонью. В углу комнаты стояла короткая кровать, которую покрывал выцветший плед. Над тумбочкой с поломанной дверцей расположилась почерневшая розетка. Смежная дверь вела в тесную душевую с унитазом без стульчака, а вот о раковине или зеркалах не могло быть и речи: помещение было слишком тесным для дополнительной мебели. Когда она едва отодвинула штору, с потолка на неё посыпалась сухая известь, припудривая и без того бледное лицо. Сэми выругалась, за разыгравшемся ливнем улица была не видна. Когда она открыла кран, в коридоре раздался и тут же затих мужской возглас. Это не был голос управляющего: его она успела запомнить. Сэми насторожилась.       Всё тело ныло после дня на дамбе: она таскала мешки, месила грязь, руки дрожали от непривычной тяжести, она ощущала сильное истощение, а ссора с Чанёлем так и вовсе ударили по её самолюбию. Сэми тряхнула головой, отгоняя дурное наваждение. Легче был списать всё на галлюцинации и мрачную атмосферу места, которое помогло прийтись по душе только режиссёру триллеров, чем пытаться искать очередные приключения. Однако стоило Сэми поставить греться чайник и вскрыть баночку с лапшой, как дверная ручка её номера учащённо задёргалась. Заходила из стороны в сторону так отчаянно, что забыла о правилах приличиях. Сердце Сэми ушло в пятки. Неизвестный так отчаянно хотел войти в номер, что оставались считаные секунды, чтобы сломался механизм замка. Сэми глянула в окно: за плечами уже был опыт побега.       Ручка резко встала под углом девяносто градусов, а потом снова вернулась в первоначальное положение. Раздался глухой удар, а следом наступила могильный тишина, которую Сэми было суждено слушать до самого рассвета. Почувствовав опору в ногах, она на цыпочках подкралась к двери, прищурила правый глаз и заглянула в дверную скважину. Разглядеть ничего толком не удалось: кусок чёрного плаща загородил ей обзор на коридор.       Лапша остывала и набухала в бумажном стаканчике, а Сэми всё продолжала сидеть на корточках. Когда спина её окончательно затекла, а ноги стали свинцовыми, кусок плаща отлепился от двери и направился в противоположный конец коридора. Сэми так и не разглядела лица незнакомца, но узнала его лакированные туфли из змеи. На середине пути мужчина остановился. В ту минуту по спине Сэми скатился не один литр воды. Однако незнакомец так и не оглянулся, оставляя после себя только эхо металлических набоек.       Сэми вернулась к кровати и наскоро заставила себя проглотить пресную лапшу — в суматохе она забыла всыпать специи, и теперь еда казалась не лучше отсыревшей бумаги. Покончив с ужином, она извлекла из рюкзака кактус и розоватого поросёнка. Кактус, как личного стража, она поставила на тумбу, а поросёнка взяла с собой в кровать. Спать при свете Сэми не умела, поэтому, несмотря на липкий страх, сковывающий движения, она пересилила себя и щёлкнула выключателем. Сон не шёл. Она свернулась под колючим пледом, обняв поросёнка крепче, и уставилась в дверной замок. Внезапно тишину прорезал сухой, царапающий звук. Шуршание шло прямо от двери. Сэми подскочила с кровати. Огромные, размером с мизинец, тараканы деловито ползли вдоль стены, пока Сэми их не ослепила. Она с трудом подавила крик. Испуг сменила волна омерзения: Сэми схватила кроссовок и выстрелила им в стену, но твари оказались на удивление проворными и исчезли в пузыре отслоившихся обоев. Больше Сэми не решилась выключать свет. Сон её в эту ночь был самым беспокойным за всю жизнь.       Ли Сухёк был не в настроении. А когда он был не в настроении, оно сразу портилось у всех в его окружении. Лицо его с самого утра было лишено какого-либо рода чувств, но и это, в силу опыта, подсказывало водителю, что он должен избегать любого вида разговоров. Вот только Чхве Сан был не из того типа людей, которые любили и умели молчать подолгу.       – Так и знал, что будет ливень, – облокотился молодой человек на руль и глянул на свинцовые облака. – Слышишь, как грохочет?       – Слышу.       – Поганее погоды нигде в мире не встречал.       – Не преувеличивай.       – Такое чувство, что я никогда не привыкну. В Корее ничего не бывает в меру. Слишком жарко, слишком холодно, слишком мокро, слишком ветрено, слишком...       – Да, я понял.       – На кой чёрт ты вообще вздумал притащить меня сюда? Мой дом — Америка. Тут я не приживусь. Всё здесь не моё.       – Как знаю, тебе разрешили участвовать в олимпиаде только при условии, что ты вернёшься на родину.       – Разве не первый номер в сборной должен диктовать условия?       – Спортивному комитету не выгодно твоё нахождение за границей. Это подрывает репутацию федерации. Конфликт интересов, понимаешь? Школы страдают от ограниченного финансирования, поскольку их ученики не приносят призовые места на международных соревнованиях.       – Я не виноват в том, что в этой стране не умеют тренировать и все лучшие специалисты находятся за пределами Азии.       – Это уж не мне решать, но ты отличная инвестиция... лакомый кусочек. Ты даже не представляешь, сколько мне поступило предложений о твоём переходе. Всего триста грамм липового золота...       – Эй! Звучит двусмысленно, никакое оно не липовое. Ну, да, проба может и не та, но звучит очень оскорбительно... и вообще золото там вроде какое-то всё же есть.       – Я о том, что любовь народа в этой стране очень даже легко купить. Ты родился и вырос за границей, но они уже вознесли тебя в идолы, потому что ты прославил нацию, – натянул Сухёк на руки кожаные перчатки.       – Я готов выступать за историческую родину, но тренироваться хочу продолжить в Америке.       – Твой дед больше этого не допустит.       – Когда-нибудь он примет факт, что я не создан для семейного бизнеса. Кстати, какого фига я стал твоим водителем на полставки? – попытался прочесть молодой человек название мотеля на вывеске, от которой отвалилась половина букв. – И вообще, что за злачное место?       – Чхве Инна просили держать тебя в поле зрения.       – Врёшь и не краснеешь, – глянул на него через зеркало Сан, – единственное, о чём могла попросить бабка, это держать меня подальше от троюродного братца.       – Сынхёна? Брось, вряд ли она так открыто пошла бы против своей сестры — Чхве Инхэ.       Машина остановилась вблизи мотеля. Не дожидаясь пока двигатель заглохнет, Сухёк первым ступил на мелкую гальку. Следом за ним выскочил юноша с двумя чёрными зонтами. Сухёк поднял взгляд к небу. Тучи просели, точно собирались рухнуть прямо на землю без всякого дождя. Раздался раскат грома, от устрашающих звуков которого заложило не только уши, но и сотрясло все внутренние органы. Сан щёлкнул зонтиком, подставил его к Сухёку и в это же самое мгновение на них обрушилась вся злость водной стихии.       – У тебя неплохая интуиция. Утром было достаточно солнечно.       – Разве ты не чувствовал запах чего-то сладкого, что, касаясь губ, неприятно горчит.       – Это называется озон, – улыбнулся Сухёк и достал из внутреннего кармана пачку сигарет, – и одно дело чувствовать его с утра, а другое — за пару часов до дождя.       – Значит, у меня сверхчувствительное обоняние? Типа моя супер способность? – загорелись юношеские глаза.       – Ты, что, комиксов перечитал? – выставил он перед ним сигарету, движением показывая, что ему нужна помощь, чтобы прикурить.       – Я люблю комиксы, – достал он из кармана толстовки зажигалку и, закрывая её от ветра, поджёг сигарету Сухёка.       – Пора начать читать серьёзную литературу, давно уже не маленький.       – А ты ещё больший зануда, нежели рассказывал мой отец, – вздохнул Сан.       – Ты должен получить хорошее образование, если собираешься занять пост отца в штатах.       – Я не собираюсь его занимать.       – Родственники в курсе?       – Мне пофиг. Я хочу сделать спортивную карьеру... я знаю, отец, мать и бабка с дедом против моей мечты, дед в горячке как-то даже сказал, что переломает мне ноги... но всё же, я хочу попробовать.       – Когда-то я слышал что-то подобное.       – И чем всё закончилось?       – Отец переехал собственного сына на машине.       – Жуть какая, – поёжился Сан. – Чувак хоть жив остался?       – Живой... но ушёл не только из профессионального спорта, но и из собственного дома, когда является единственным наследником.       – Ничего, у меня куча тёток, а те оказались не в меру плодовиты. Так что после меня такая очередь, что правопреемников на несколько поколений хватит.       После трёх затяжек Сухёк затушил сигарету о каменную плиту и сбросил окурок в урну.       – По вам хоть часы сверяй, – не поднимая глаз, произнёс управляющий и протянул ключ постояльцу.       Сан бросил взгляд на спину, где висели остановившиеся часы с кукушкой.       – О каких часах он говорит? – шепнул парень на ухо Сухёку, предполагая, что он неправильно понял контекст сложного для него корейского языка.       – О внутренних, – кинул он ключи в руки Сану.       – Много номеров занято?       – Глухая пожилая пара в первом номере, студент-медик, после ночного дежурства, — в десятом и школьница, по лицу явно не здешняя, — в четырнадцатом.       – Хорошо, – кивнул Сухёк. – Давно его привезли?       – В полночь, – поднял на него глаза управляющий, – он просил воды.       – Надеюсь, вы не проявили к нему милосердие?       – Не имею представления, что это такое.       – Это ведь ничего, что мы немножко пошумим? – постучал Сухёк пальцами по столу.       – Накануне я улучшил звукоизоляцию в вашем номере.       – Премного благодарен. Не могли бы вы больше никого не заселять до утра?       – Как вам будет угодно.       Сухёк склонил голову в поклоне и отправился вместе с Саном по узкому коридору, однако на середине пути резко развернулся на пятках и снова подошёл к управляющему, просунув голову в будку.       – А у вас не найдётся случаем утюга? – произнёс он с милой улыбкой на лице.       – Вернёте между пятью и шестью, – достал управляющий прибор из того же ящика, что и чайник для Сэми.       Сан долго воевал с замком — ржавчина после потопа въелась намертво, металл скрипел и сопротивлялся. Когда дверь поддалась, его в ту же секунду сбили с ног. Незнакомец, до недавнего времени запертый в маленькой комнатушке, выбежал из заточения и сломя голову понёсся по коридору. Взгляд Сухёка скользнул по сломанному стулу, на котором болтались ошмётки изоленты. Сану пришлось догонять. Он настиг потерявшего ориентацию мужчину у лестницы. Рука преследователя сомкнулась на шивороте и дёрнула заложника на себя. Тот оказался проворнее — ему хватило рывка, чтобы высвободиться. Сан выругался на родном — английском, потому что корейский мат освоить пока не предоставило случая. Незнакомец добежал до конца коридора, схватился за ручку двери с цифрой четырнадцать и начал её судорожно дёргать. Сан отшвырнул мужчину в сторону. Незнакомец ударился о соседнюю дверь, молодой человек мгновенно оседлал его, как всадник строптивого коня, и несколькими точными движениями снова скрутил руки за спиной. Через пару минут тот уже, обмякший, сидел на стуле. Изолента вновь впивалась в запястья — крепко, надёжно, без шанса на ещё одно чудо.       – Уверен, что хочешь остаться? – присев Сухёк на стул и закинул ногу на ногу. – Отец просил познакомить тебя с исторической родиной, но не просил учить плохому.       – Плохое будет бонусом, – откинул Сан изоленту на кровать.       – А ты начинаешь мне нравиться. Я планировал справить тебя на Чеджу, но если так и дальше пойдёт, то оставлю тебя при себе.       – Кто он?       – Адвокат Хо Намджуна, который питает надежды получить Пэкхо Корпорейшн, к которой ты тоже имеешь отношения.       – Ну, да, ну да, целый один процент акций, подаренный бабкой на совершеннолетие.       – Многим его хватило бы, чтобы не работать до конца своих дней. Не обесценивай труд предков. Великие конгломераты до сих пор влияют на мировую экономику. Именно благодаря их труду удалось прокормить голодающую страну после второй мировой. Пятьдесят лет правильных инвестиций и сотрудничества с западом привели нас к той Корее, которую мы видим сейчас. Думаю, в скором времени нас настигнет самый страшный кризис за всю историю, и именно Великим конгломератам придётся поднимать страну с колен.       – А читал, что в прошлом году Пэкхо Корпорейшн вошли в мировой список лидеров по производству промышленной электроники и её компонентов. Делаю у неё, в самом деле, идут неплохо.       – Верно, – сорвал Сухёк ленту со рта мужчины, – и перед тобой тот, кто готов обесценить весь её труд на ближайшем суде. Тот, кто хочет выдать самозванца за истинного наследника.       – Пока мало что понимаю, – глянул Сан на раскрасневшийся чугунный утюг на полу.       – Господин Юн, разве вам не говорили, что фальсификация документов может привести к негативным последствиям? На носу кризис, а вы хотите пустить компанию по миру, поставив во влаге глупца.       – Экономический рост — то, что сближает страну, а коррупция — то, что разрушает. Я юрист и обязана искоренять коррупцию. Семья Чхве не имеет права на эту компанию. Самозванка здесь только Чхве Инхэ и её муж. Они погрязли в крови и... – он запнулся, как будто боялся говорить больше, чем знал. – Как государственное лицо, я верю в силу закону и в то, что всё должно вершиться по справедливости.       – Честный адвокат, который преследует лишь истину? Похвально, господин Юн, – похлопал его Сухёк по плечу. – Но разве я вас не предупреждал остановиться, когда дело только попало в ваши руки? От вашего тщеславия уже пострадали сотни человек. Из-за того, что вы сказали прессе накануне... о том, что настоящее желание председателя Чхве должно быть озвучено... акции компании упали. Люди в шаге от забастовок.       – Как лихо вы всё вывернули, – скривил мужчина губы. – А где была ваша забота, когда вы выдвигали в сенат своего человека из партии Тхониль Пхёнгундан. Сын вашего кандидата перед самыми выборами спустил с корпоративной карты пять миллиардов вон, а невестка на деньги налогоплательщиков купила себе машину за полтора миллиарда вон.       – Наши дети бывают неразумны, а женщины расточительные создания, вам ли не знать, у вас же самого дочь.       – Не приплетайте её сюда, – задёргался заложник на стуле, точно он был электрический и по нему пустили ток.       – Она учится в штатах, я прав?       – Это только её заслуга, – прожёг мужчина его взглядом.       – Но это ведь вы платите за неё с супругой? Пока жалованья адвоката и врача на это хватает. Не так ли? Но что будет с ней завтра, если вас вдруг посадят за получение взятки в особо крупном размере, а у вашей жены отзовут лицензию за нарушение законодательства об обращении лекарственных средств. Вы уверены, что она правильно рассчитывала дозу пропофола своим пациентам?       – Так вы подчищаете за своей хозяйкой, госпожой Чхве? Фабрикуете дела лишь бы её отпрыск встал во главе компании. Насильник и убийца!       – Я сам себе хозяин, – потянулся Сухёк к утюгу, ему явно не понравилось выдвинутые в его адрес обвинения.       – Тогда зачем? Не врите, что компанию вашего отца ничего не связывает с семьёй Чхве, – адвокат тряхнул головой. – Перед смертью председатель Чхве присвоил себе порядка тридцати миллиардов вон в качестве комиссионных с дочерних компаний. Вы тоже в деле? Сколько вам обещали заплатить?       – Меня не интересует мелкая ежеминутная нажива. Я бегун на дальние дистанции…       – Вам не нужны деньги в прямом смысле слова, – расширились глаза адвоката: в один момент он всё понял. – Безумный мальчишка, в вас слишком много дерзости!       – А в вас амбиций, – усмехнулся Сухёк, – назовите сумму — и разойдётся полюбовно, а может в будущем станем друзьями.       – Я не буду с вами сотрудничать!       – Тогда завтра я запущу в ход дело о взятке в самом сердце центральной прокуратуры.       – И у кого же я их брал, если не секрет? – поднял мужчина взгляд к потолку.       – Подумайте хорошенько. Чьи интересы вы представляли в прошлом году?       – Постойте-ка… Адам Глобал? Накануне зять его главы баллотировался на пост в предстоящем съезде партии. Это объявили сегодня в штабквартире партии Ёнхо. Собираетесь съесть фазана и заодно его яйца? Они ведь главные конкуренты Пэкхо Корпорейшн. Выход в большую политику нарушит баланс сил. Чхве Инхэ боится, что члены семьи Адма Глобал сядут в Голубой дом? Остановитесь, безумец, Великий конгломерат вам не по зубам!       – Присоединяясь к нам — и я выдвину вашу кандидатуру на повышение уже в следующем месяце, а через два года вы сможете добраться до кресла главного прокурора страны.       – Прокуроры, по определению своему должны вершить правосудие и всегда быть на стороне закона, а вы обращаетесь с ними точно с собаками. Садите на поводок, подкармливаете, когда хотите, натравливаете на себе подобных, в нужный момент превращаете в козлов отпущения. Вы пишите свои законы и используете их исключительно для личной выгоды.       – Так это нет? Точно не хотите сказать мне, где храните оригинал завещания? – подхватил Сухёк раскалённый утюг.       – Когда-нибудь вы получите по заслугам, если не я вас всех посажу, то найдётся тот, кому будет это под силу, – смачно плюнул прокурор на змеиные туфли.       Сухёк ничего не ответил. Он только с сожалением вздохнул и приложил подошву утюга к мужскому лбу. По комнате пронёсся отчаянный вопль. Из-под утюга повалил чёрный дым. Запахло обугленным мясом. Сухёк хотел оттянуть подошву, но почувствовал сопротивление кожи: утюг пришлось резко дёрнуть на себя. Если бы на месте адвоката сейчас был пластиковый манекен, то эффект вышел схожий, — к металлической платине пристал окровавленный кусок человеческой плоти.       – А теперь начнём всё сначала... так где завещание?       Через ослепшее от дождя окно едва ли можно было разглядеть хоть что-то во дворе. До краёв наполненная бочка дождевой воды, выцветшая лавка и разорванный шланг для полива, точно змея, извивающаяся на земле. Улицы тонули в пепельно-грязной мгле, оседавшей росой на крышах домов, словно все печные трубы разом выплюнули в небо сгустки дыма. Тоскливо, промозгло и мрачно. А над светлым потолком Исыль — стеклянный шар, вместо солнца её юности, которое она встречала и провожала вместе с Чанёлем у моря. Радугой были наполнены его острые грани, они целовали её лицо и шею. Отражались на стенах и потолке, рисуя узоры из несуществующих сказочных королевств. Затупленная иголка царапала не только пластинку Ли Соран, но и сердце. Что-то тонкое и неуловимое рождалось в душе Исыль с началом каждой новой строчки песни Вера и что-то тихо и хрупкое умирало с её концом. Исыль лежала на груди Чанёля в своей маленькой спальне — и ей хотелось, чтобы момент этот никогда не заканчивался.       – Что ты хочешь, чтобы я приготовила тебе в дорогу? – погладила она его руку.       – А может подождать ещё недельку? Ну, до следующий выходных, – перевёл Чанёль взгляд на девушку.       – Нет, не стоит откладывать больше, – возразила Исыль, – нужно ехать на этих выходных.       – Ты же будешь приезжать ко мне на каникулах, хоть изредка?       – Обязательно буду, – прижалась она своей щекой к его щеке.       – А после того, как окончишь старшую школу, переедешь в Сеул? – с надеждой заглянул он ей в глаза. – Я найду подработку и смогу снять квартиру.       – Ты хочешь, чтобы мы жили вместе? – раскраснелась в щеках девушка.       – Хочу, – с придыханием произнёс он.       – Нет, не стоит, – решила трезво взглянуть Исыль на ситуацию, – ты не должен отвлекаться. Я буду очень и очень хорошо учиться, постараюсь с отличием сдать экзамены и получить гранд в какой-нибудь из университетов, а там мне и место дадут в общежитии.       – Ты думаешь, у меня получится? – хмуро глянул он на потолок, закидывая руку в качестве подушки под голову.       – У тебя всё получится, – прижалась она к нему сильнее.       – Меня ждёт большая конкуренция… один я вряд ли справлюсь, а спонсора, готового поверить в тебя, найти не так уж и легко.       – Когда мы только познакомились, ты не казался мне настолько робким.       – Это неловко, – буркнул он себе под нос.       – Что именно?       – Быть деревенским парнем, мать которого продаёт рыбу в порту, – Чанёль прикусил губу. – А ещё мой диалект… он ведь точно не останется незамеченный городскими снобами.       – Ты стесняешься своего происхождения?       – Немного...       – Ты не должен, – приподнялась она на локтях. – Я слышала о том мужчине. Как же его? У председателя дома ещё есть доска, а там несколько его фото, в магистерской шляпе и с орденом на груди.       – Конгрессмен Пак Хисун, – дал её Чанёль нужный ответ: в их деревни и звёзд-то не было кроме него. Достижением, считалось даже просто покинуть деревню и устроиться работать в городе.       – О нём столько всего удивительного рассказывают. Будто бы он сбежал из родительского дома, потому что не хотел становиться фермером. Он хорошо учился, но никогда не был лучшим, чтобы претендовать на место в сеульском. В него никто не верил, а он взял и выбился в люди без всякой помощи.       – Просто он чертовски обаятельный мужик, не лишённый удачи, – предположил Чанёль. – А ещё он женат на женщине, которая ради его политической кампании готова отдать всё и даже больше. Когда-то у её родителей было кафе, которым кормилось не одно поколение семьи. Она как-то уговорила его заложить и вложиться в акции Пэкхо Корпорейшн. Слышала о таких?       – У нас в доме вся техника от них, – улыбнулась Исыль.       – Лет тридцать тому назад у компании случился кризис, сразу после смерти Хо Янгвана. Это один из его основателей. Говорят, легендарный был человек. Старший брат Чхве Квансу. Должно быть, ты читала последние выпуски газет. Недавно и он умер. Пишут, что с их смертью ушла целая эпоха.       – А почему у братьев разная фамилия? Они не родные?       – Родные-родные. Просто Квансу, в память о тесте, взял фамилию жены — Чхве. Её отец, Чхве Инхэ, был очень богатым человеком и всю жизнь мечтал о сыне-наследнике, а у него рождались только дочери... их было семь или что-то около того. Тогда он пообещал, что оставит всё своё состояние той дочери, которая первой родит ему внука. Весь его составной капитал по итогу получила Чхве Инхэ. На эти деньги братья потом и построили свою империю.       – Невероятно.       – Но мы сейчас не о семье Чхве, а о тётушке Юнджэ, которая вложилась в акции кризисной компании. Авантюра была рисковой: нестабильная политическая и, как следствие, экономическая обстановка в стране. Апрельская революция и повлёкшие за ними кровавые репрессии. Не лучшее время, чтобы сорить деньгами и обременять себя долгосрочными инвестициями.       – Но в итоге ведь всё сложилось удачно?       – Как видишь, они выиграли куда больше, чем могли рассчитывать.       – Ты тоже должен быть смелым на пути к своей мечте, – сжала в кулачок она его футболку на груди. – У тебя всё будет хорошо, я это чувствую. Не бойся большого города, ты не тот, кого он так просто может сломать.       – Но ты же из него сбежала, – перевернулся он на бок и коснулся кончика чужого носа своим. – Тебе не очень-то и понравился этот Сеул.       – На то были свои причины, – прошлась она рукой по его непослушным волосам.       – Это ничего, что со временем тебе придётся туда вернуться из-за меня?       – Я буду с тобой, а больше мне для счастья ничего и не нужно.       – Ты слишком добра ко мне, после всего что я сделал… – промял он пальцами её губы.       – Ответственность за отношения всегда берут на себя двое.       – Прости.       – Мне не за что тебя прощать.       – Я стану лучше, – заправил он за её ухо выбившуюся прядь волос, – а ещё у нас будет много, очень много детей, когда мы станем старше.       – Много, это сколько? – продавила Исыль ямочку на чужой щеке.       – Четверо или пятеро, думаю, – смущённо проговорил он.       – Тогда и дом, должно быть, у нас будет очень и очень большой, чтобы мы все в нём поместились.       – Обязательно, – кивнул Чанёль, – мы построим его сами, по собственному проекту. Он будет намного лучше и красивее, чем розовый дом на опушке.       – Рядом с морем?       – Где захочешь, – шепнул юноша ей на ухо, опускаясь взглядом на размеренно поднимающуюся и опускающуюся грудную клетку.       – Тренер Ким ведь позаботится о тебе?       – Сказал, что если я проявлю себя на сборах, то возьмёт на тестовый период в команду.       – А жить ты где будешь? Он поможет тебе с жильём?       – Первое время к себе возьмёт, а потом, если всё получится, то пристроит в общежитие, – Чанёль сжал губы, что-то переосмыслил внутри себя и добавил: – А почему это, собственно, у меня не должно получиться? Я что хуже других? Я тренировался у чемпиона Кореи, возможно, самого лучшего за всю её историю. Я точно попаду в его команду… – он запнулся, ему страшно было заглядывать наперёд, но он всё-таки решил озвучить своё самое сокровенное желание, – а потом и в сборную страны. Хоть последним двадцатым номером, но попаду.       – А вот такого Чанёля я люблю больше, – порывисто поцеловала она его в щёку.       – Теперь я сделаю всё, чтобы не разочаровать тебя. Чтобы жертвы твои… – он употребил неправильное слово и сразу об этом понял, поэтому и замолчал.       – Всё хорошо.       – Думаю, я никогда не сумею прочувствовать всё то, что тебе пришлось пережить в ту ночь и понять тоже не смогу.       – Давай отныне смотреть только в будущее. Скажи, а ведь и форма у сборной какая-то особенная?       – Да, она очень красивая.       – Хочу посмотреть на то, как она на тебе смотрится.       – Ты будешь первой, кто меня в ней увидит, когда мне её выдадут, – порывисто коснулся он своими губами её губ.       – Почту за честь, – так же порывисто ответила она на его поцелуй, а Чанёль истолковал его совершенно неправильно. Чанёлю было всего пятнадцать — и он был всё ещё глуп по части женских чувств. Он коснулся живота Исыль, забрался под её рубашку, стянул чашку бюстгальтера и обхватил своей широкой рукой её маленькую грудь. Исыль должна была отказать ему, потому что не хотела, потому что всё ещё была слаба, но так и не отказала. Она очень сильно исхудала, после выкидыша, который, она знала, никогда до конца её дней не перестанет снится ей в кошмарах. Губы Чанёля были настойчивы, а её совсем не возражали. Она послушно раздвинула свои ноги и, не снимая белья, разрешила телу принять его член в неподготовленное влагалище.       В этом не было поэтичности той, о которой писали в её книжках — и поэтому каждый контакт она воспринимала точно пытку: ей не нравились хлюпающие шлепки двух тел, точно встретились на пути две залитые масло шестерёнки и ей не нравилась липкая сперма на её бёдрах, которая коркой застывала на коже, пока она лежала в обнимку с Чанёлем на кровати и втайне мечтала поскорее добраться до душа. Ей не нравился секс, не считая той части с робкими поцелуями: он никогда не приносил ей удовольствия, но она любила Чанёля и не могла ему отказать. Её смущало происходящее, но она мирилась со всем, что он у неё просил. В жизни Чанёль был хорошим человеком. Она ему доверяла даже больше, чем себе. Поэтому всякое неудобство в несколько минут готова была вытерпеть с лёгким сердцем. Исыль закрыла глаза, уткнулась носом в его шею и продолжила считать толчки члена внутри себя. Время от времени он причинял ей боль, но она ни в коем разе не могла сравниться с той, которую ей скоро предстояло испытать при их расставании. В этом действительно не было никакой романтики, только что-то на уровне инстинктов и погони за сверстниками, которые уже начали жить взрослой жизнью. Им было всего пятнадцать. Никто из них совершенно ничего не знал о своём теле и тем более о сексе.