Глава 19. Прощай

Есть чувства, которые рождаются на свет бесформенными и немыми.

Их сложно озвучить, даже оставшись наедине с собой,

не говоря уже о том, чтобы признаться тому, кому они принадлежат...

Стой ты в поле, где тебя никто не слышит,

или сиди в тёмном чулане, где тебя никто не видит…

Исход одинаков: горло твоё сжимают тиски всякий раз,

когда слова пытаются выбрать наружу.

Знаешь, тот старый школьный дворик, пыльный и тихий,

где Чанёль из раза в раз срывал баскетбольное кольцо,

пока Донсик не решил намертво приварить его к столбу.

Ты стоял, там, в общей очереди, следующий за мной,

похожий на солнечный лучик, среди серых моих будней.

В тот день ты провалил входную контрольную по математике,

разбил окно в учительской и принёс на урок ежа,

после чего на двери в школе появилось объявление о том,

что вход с животными запрещён.

Кажется, в тот день прививку от столбняка пришлось ставить всем,

абсолютно всем без исключения.

В тот день я хотела сказать тебе об этом в первый раз...

там, в школьном медпункте, пахнущим антисептиками и началом учебного года,

когда ты держал мою руку, чтобы я не плакала...

но страх сковал мои губы крепче самой прочной цепи...

_____________

утренний эфир на 105 FM, анонс новой программы «Воспоминания о будущем», 2010 год

***

      Сквозь ослепшее от влаги стекло сложно было разглядеть размытую ливнями дорогу. Дождь пришёл со стороны океана. Долгий, крупный и сердитый. Он смешивался с градом, который по размерам своим не уступал королевским жемчужинам. День был похож на вечер. Тёмный и тоскливый. Непроглядная стена воды не давала рассмотреть даже вытянутую перед собой руку. Колёса по ступицу тонули в грязи. Лошадь деда Ыля, запряжённая в телегу, боялась кнута и старалась быстрее перебирать копытами. Рыжая глина висела на ней комьями. Дамбу прорвало к обеду — и теперь грязевой вал, высотой в несколько метров, затапливал кладбище, поле и нёсся к окрестным сёлам. Под тяжестью воды рухнул несущий каркас, поэтому дохлая рыба вместе с камнями и песком понеслась через пробоины.       – Чанёль, это ты там? – приложил старик Ыль руку ко лбу в попытке загородиться от дождя. Впереди него стояла высокая фигура в синем дождевике.       – Это я! – помахал юноша ему рукой.       – Старая кляча едва дышит, – хлопнул он по спине своей утомившейся лошадки, которая едва ли далеко отошла от дома.       – Я уж начал бояться, что вы потерялись, – поднял Чанёль с земли мешок с песком.       – Много собрал? – перевалился старик через забор и начал считать на пальцах мешки, но всё время сбивался из-за плохой видимости.       – Мало... совсем мало.       – А по-моему, очень даже неплохо, – одобрительно закивал дед Ыль. – Ты это один всё?       – Кто же ещё мне тут поможет? Одни бабы по соседству, – оглядел он улицу. – Эй, дедка, а ну клади мешок на место. Ты же спину недавно надорвал.       – Хочу подсобить, так быстрее будет. Нужно торопиться, а иначе дом председателя унесёт в море первым, – попытался он водрузить мешок на плечо, но вместе с ним, как и предвидел Чанёль, рухнул в грязь.       – Ты чего творишь? Я же сказал: не трогай, – поднял он старика за локоть.       – И надо же было такому случиться именно сегодня, – вытер дед Ыль ладошки о брюки. – В июне же планировали укрепляться.       – Тоже мне неожиданность. Разве природа из тех своенравных женщин, кто любит ждать?       – И когда ты только успел стать таким силачом? Высокий и широкий, точно старый сервант в гостиной бабки Бён, – удивился старик темпам, с которым юноша закидывал в телегу тридцатикилограммовые мешки.       – Сам диву даюсь, – усмехнулся Чанёль, – такое чувство, что слаще редьки ничего в жизни не видывал.       – Но ничего, – похлопал он юношу по плечу, – вот как только справимся с этой напастью, так я поросёнка зарежу. Обещаю! Всю деревню накормлю.       – Одним поросёнком? – сильнее натянул юноша на голову капюшон.       – Ладно, ладно, двух зарежу!       – Боюсь, увязнем, – кивнул юноша на дорогу — будто услышав его, передние колёса телеги вдруг просели, воз с мешками дёрнулся и замер.       Колея, скользкая и изрытая глубокими рытвинами, уходила далеко в гору. Старая кляча, мокрая до костей, уже едва ли не чхала от заложенного слизью носа. В кузове громоздился мокрый песок, от тяжести которого скрипели оси. Чанёль спрыгнул в жижу, закатал рукава и упёрся ладонями в шершавые доски. Дождь хлестал по лицу и заливал глаза. Грязь была ледяной, цепкой, а каждый толчок отдавался болью в спине. Ноги его то и дело разъезжались, но он толкал, упрямо, до дрожи в коленях, до содранной с ладоней кожи.       Вся деревня, за исключением немощных стариков, в эту минуту являлась лучшим примером сплочённости и дисциплины. Люди выстроились двумя длинными цепями, уходящими от груды разобранных строений к самой кромке размытой земли, и передавали по ней друг другу брёвна и мешки с песком. Стихия не прекращала бушевать. Маяк горел ярко, но городских спасателей на месте прорыва всё ещё не было. За неимением материалов мужикам было велено ломать старую мельницу на пригорке. Мужики не спорили. Первый удар по прогнившей двери, второй — по стене. Доски трещали, неприятно, точно человеческие кости. Балки с глухим стоном, не успевая утонуть в грязи, летели прямо в руки. Директор Чхве уже тащил вниз по склону дубовые брёвна, дед Квак, оставляя в грязи глубокие борозды, катил жернова. Чанёль глянул на опушку. Там, за старыми соснами, стоял розовый дом — нелепый, как атрибут детской сказки, по ошибке заброшенный в их деревенскую реальность. Его стены, выкрашенные в конфетный цвет, давно уже выцвели и облупились. Дом смотрел в его сторону бездонными, пустыми окнами, то были даже не окна, а давно ослепшие глаза. Сердце у Чанёля вдруг сжалось. Ему сделалось страшно — по-настоящему, по-детски страшно, — что и за этот дом мужики вскоре тоже без споров примутся. За дом, который с самых ранних его лет был для них с друзьями прибежищем.       – Сэми? – не поверил Чанёль собственным глазам.       – Наконец-то объявился, – поправила она свой ярко-розовый плащ, который выделял её среди присутствующих.       – А ты что тут делаешь? – заглянул он ей в лицо, чтобы точно убедиться, что напротив стоит именно та самая Ан Сэми, его подруга детства.       – Помогаю, – едва подняла она с земли мешок, – передавай дальше.       – А ты разве не сегодня, ну… – склонился он к её уху, – бежать же надумала.       – Сегодня, но ещё же не вечер.       – Так значит, ты не такая уж и бессердечная, какой стремишься себя показать, – с трудом рассмеялась Чанёль, чувствуя, как вода заполняет рот и нос.       – Я точно такая, какой ты меня считаешь, – гордо вскинула она подбородок, точно оскорбилась от сказанного.       – Ты продолжаешь всех уверять, что ненавидишь это место. Но ты здесь, таскаешь эти тяжеленные мешки. Хотя в школе не носила в своём рюкзаке ничего кроме одной-единственной тетрадки, сразу на все предметы. Ты не собираешь вещи, а поглощена общим горем.       – У меня нет ничего, что я могла бы с собой взять, – пожала она плечами.       – Кроме воспоминаний, надеюсь, – дотронулся он до её капюшона и сильнее натянул его на голову. – Я был бы рад знать, что покидаешь ты нас не с пустым сердцем.       – Я не из тех, кто умеет радовать и радоваться.       – Снова выпускаешь колючки?       – Встречный вопрос, – усмехнулась Сэми, – почему ты вечно строишь из себя деревенского дурочка? Я-то вижу, какие черти пляшут в твоих бездонных глазах.       Чанёль вытолкнул Сэми из цепочки и, заняв её место, начал передавать мешки.       – Иди лучше помоги моей матери, она организовала перевязочный пункт. Есть пострадавшие, среди них дети.       – Ты уедешь? – волнение отразилось в каждой черте её лица. Чанёль вздрогнул. Оглянулся через плечо и увидел её размытый водой силуэт. Дождь бил по глазам и портил видимость. Сэми закрывалась рукой, чтобы хоть немного разглядеть Чанёля. Гремел гром, за её спиной, на соседнем полуострове, в землю били молнии. Холод просачивался в лёгкие.       – С чего ты это решила? – спрятал он глаза под чёлкой.       – Уезжай и ни о чём не сожалей, – со страстью выпалила Сэми.       – Пошла третья неделя, как Исыль не хочет меня видеть. Что ты ей наговорила?       – В том, что она не хочет тебя видеть, виноват только ты, глупый Пак Чанёль, – ему показалось, что она бросила на него какой-то странный взгляд, но было слишком темно и дождливо, чтобы он смог его разглядеть. – Ты очень безответственный. Теперь я даже начала сомневаться, что когда-нибудь увижу твою мужскую зрелость. Если ты останешься, то точно станешь, как эта глина под твоими ногами.       Чанёль опустил взгляд на галоши, которые провалились в грязь. Даже не в грязь, а чёрную жижу.       – О чём говорил с тобой тот приезжий мужик?       – О всяких глупостях, – отмахнулся Чанёль.       – Он хочет забрать тебя? Да ответь ты мне уже, не отводи глаз! – Сэми с трудом сдерживала себя, чтобы не взять в руки кусок грязи и не кинуть его в лицо юноше.       – Он предложил присоединиться к его клубу на летних сборах.       – Что-то вроде нескольких недель интенсивных тренировок в горах?       – Что-то такое.       – Он хочет посмотреть на тебя? Протестировать?       – Я не знаю, что он хочет. Зачем он вообще приехал ко мне с подобным предложением? Надеюсь, это не дело рук председателя деревни. Скажи, он бы не стал так унижаться?       – Председатель? А если бы и так... то что в этом плохого?       – Может, сначала нужно было меня спросить? – огрызнулся Чанёль.       – Что говорит мать?       – Сказала, что я уже взрослый, и должен сам принять решение. Просила только, чтобы я закончил начатое, а не бросил всё на полпути. Чтобы это ни было рыбацкое дело или…       – И ты ещё сомневаешься?       – Разве я не дал вам всем ответ ещё прошлым летом. Почему вы все такие упёртые?       – Ты боишься, – улыбнулась Сэми.       – Не боюсь я, не неси чушь!       – А я боюсь, – призналась Сэми, пряча подступившие к горлу слёзы за дождём, – ах, знал бы ты, Чанёль, как я боюсь. У меня есть только я сама, и от этого мне становится ещё страшнее. На меня ведь совсем нельзя положиться.       – Я не собираюсь расставаться с Исыль.       – А кто сказал, что ты с ней расстанешься? Вы будете всего в нескольких часах езды на автобусе. Это не другой континент, Чанёль.       Деревянное колесо мельницы прогнило и давно лишилось части своих лопастей. Крепления заржавели и теперь издавали неприятный скрежет, когда их раскачивал сильный ветер. Особенно жутко это было по ночам, в пору грозовых раскатов, предвещающих затяжные ливни. В былые времена конструкция содрогалась от торопливой работы жернова и была известна как насосная станция, которая откачивала в широкий ров воду с плодородных лугов. Когда люди начали переселяться западнее, осушая плодородные участки низменностей, в окрестностях её не осталось людей и скота. Она стала мёртвой, среди такого же мёртвого вокруг неё поля. Дюны поросли травой, щетинистой точно спина старого кабана. О мельнице позабыли. Конструкция начала осыпаться, перестала за счёт поплавков следить за уровнем воды, а в случае их отклонения от нормали откачивать воду за защитные дамбы. Теперь она могла помочь только одним: отдать последние свои доски на укрепление пробоины. Чанёль вздрогнул, когда от мельницы оторвали последнюю лопасть.       – Наконец-то я нашёл тебя, – поймал юноша девушку за руку.       Исыль оглянулась. Глаза казались несоизмеримо большими для её лица. Остро очерченные скулы и впалые щёки стали свидетелями пережитой болезни.       – Вот бы так было всегда, – сказала она едва слышно, чтобы он не расслышал.       – Я соскучился, – прошёлся он по её руке, добрался до ладони и сжал пальцы, – деревня такая маленькая, а я всё никак не мог тебя встретить. Разве так бывает?       – Бывает, – опустила Исыль взгляд на крепкий мужской кулак, в котором утонула её ладонь.       – Нам нужно поговорить, – голос её дрогнул, сфальшивил на самых главных словах, которые она готовила пару недель.       – Твоё лицо меня пугает, – попытался Чанёль перевести всё в шутку. – Говоришь так серьёзно, точно хочешь со мной порвать.       – Ты прав, – полная монашеского смирения улыбнулась она, – нам нужно расстаться.       – С чего бы? У нас ведь всё хорошо!       – Ты ошибаешься, – покачала она головой.       – Ты меня больше не любишь? – он часто заморгал, точно собирался расплакаться... или виной тому был несмолкаемый дождь.       – Я никогда не перестану тебя любить, – звенящее дыхание коснулось его щёк вместо влажного поцелуя.       – И я не перестану, – попытался поймать он её руку, но она отшатнулась от него, как от прокажённого неизлечимой и заразной болезнью. – Тогда зачем всё это?       – Расставание — часть взросления.       – Что за чушь?       – Уезжай на рассвете вместе с Сэми, когда залатаем пробоину в дамбе.       – Может, вам уже хватит решать за меня? – зло скривило его губы.       Она несмело подняла свою руку, хотела прикоснуться к его лицу, но так и не разрешила себе этого сделать.       – Я приеду к тебе, как только окончу старшую школу. Три года не такой уж и большой срок, – Чанёль чувствовал ложь в её словах, но не знал, вызвана ли она её собственным решением или судьбой, которая всё ещё играла по своим правилам.       – Ты не приедешь, – ветер трепал его капюшон и надувал дождевик на спине.       – Приеду, если всё ещё буду тебе нужна, – Исыль путалась его утешить, но в словах её не было и капли утешения.       – Так ты хочешь, чтобы я уехал? – щёки его горели, но даже дождь не мог их остудить.       – Этого в первую очередь хочешь ты.       – Тогда я уеду, – выпалил он, – ведь я больше тебе не нужен.       За спиной раздался испуганный крик тётушки Бунчок. Насыпной берег отслоился и разрушился на глазах: по нему будто прошёл гигантский плуг, выкорчевав бурую землю с зелёной травой. Вода находила для себя всё новые выходы и прорезала каменистую насыпь. Паводковое течение обрушилось на переправочный мост, со стороны которого все ждали спасателей. Чанёль бросился в сторону деревенских мужиков. Несколько долгих часов они бутили дамбу. На телегах все, включая старух и детей, подвозили щебень, камень и мешки с песком. Старик Ыль несколько раз запрягал свою старую кляча, пока она разбитая не свалилась на бок, не переставая громко ржать и нервно брыкаться. К полуночи стихийный поток удалось остановить. Утечка воды практически прекратилась.       – Это точно ты ей мозги промыла, – зло схватил Чанёль за шкирку Сэми, которая собиралась впервые за день подкрепиться, снимая крышку с дымящейся кастрюли в одной из палаток, где разместилась гуманитарная помощь для пострадавших и спасателей.       – Совсем ополоумел? – оттолкнула его девушка.       – У нас было всё прекрасно, пока ты не вмешалась и не начала перекладывать свои мечты на мои. Кто внушил Исыль мысль о расставании? – кулак с силой сжал дождевик в районе женской груди. Сэми непроизвольно поднялась на цыпочках, едва достав до Пак Чанёля. Ей казалось что если он приложит чуть больше усилия, то точно поднимет её над землёй. – Была бы ты мальчишкой, врезал бы тебе, как следует.       – Тогда ни в чём себе не отказывай. Врежь прямо сейчас. У меня-то яйца побольше твоих будут, – надавила она на его руку, а после того, как на него это не подействовало, вцепилась зубами в мягкую ткань.       – Дура, – выпустил её Чанёль, брезгливо вытирая мокрую руку о такие же мокрые брюки.       – А с себя начать не хочешь? – прожгла она юношу ненавистным взглядом.       Чанёль отшатнулся. Бросил на неё многозначительный взгляд, но так ничего и не ответил.       – Хватит при каждом удобном случае искать во мне зло, – стукнула она себя кулаком по груди. – Я говорю, как чувствую. Даю тебе совет! Не чужой ведь. На одной улице выросли. Друзья вроде как. Ну, или... да и чёрт с ним! Никто я тебе. Ты прав. Не дети мы уже давно, чтобы делить на четверых бобовую рыбку. Не в свои дела нос сую. Хотела как лучше. Думала, после смерти Донсика, ты поддержки всё это время искал. Тайно мечтал, чтобы в тебя снова поверили, хоть кто-то… Ну, вот, я верю. И что? Тебе даром вера моя не сдалась. Поняла, не тупая. Живи как считаешь нужным, придурок!       – Вот и договорились, – кивнул Чанёль. – К Исыль тоже больше не подходи, не нужны ей такие друзья.       – Не волнуйся, – прикусила она губу, чтобы не расплакаться, – вряд ли я её когда-нибудь увижу, как и тебя. Я уеду, сегодня же, и больше никогда сюда не вернусь.       – Клёвой дороги, и осуществления всего задуманного, – небрежно махнул он ей рукой. – Найди себе хорошего спонсора, только не продешеви, а после заживи с ним долго и счастливо.       Сэми вросла в землю, точно многовековое дерево. Хотелось расстаться по-доброму, а вышло самым скверным образом. Точка в их дружбе получилась с какой-то некрасивой кляксой на конце, точно и не точку вовсе хотелось поставить, а запятую. Кроме тех троих из далёкого детства у Сэми больше не было друзей, и она знала, что чем старше будет становиться, тем возможность приобретения новых будет стремительно уменьшаться, пока не приведёт к тому, что всех вокруг она не станет считать своими врагами.       – Тебе тоже, – кинула в него Сэми крышку от кастрюли и угодила прямо между лопаток, – только предохраняться вовремя не забывай, а то от незащищённого секса дети, говорят, бывают. Даже в пятнадцать.       Нужно было выйти из палатки и не давать себе заключительную реплику в дешёвом трагикомическом спектакле, но Сэми не сдержалась. Её обида, нанесённая с заранее обдуманным намерением, была точно неизолированный электрический провод, который мог вспыхнуть в любой момент.       Чанёль не понял и уставился на неё с полным негодованием.       – И это говорит мне первая кокетка школы? Поучаешь на собственном примере?       – Поверь, – надменно улыбнулась Сэми, – даже я, не имея опыта, смыслю в сексе больше, чем смыслишь ты. Не следовало тебе прогуливать уроки по биологии.       Сэми упиралась ногтями в нежную кожу на ладошках, нарочно причиняла себе боль, хотела себя остановить, но взяла настолько сильный разбег, что уже приготовилась к собственному падению. Сэми любила бегать, но правильно тормозить едва ли умела.       – Что ты несёшь?       – Зачем бросаться в объяснения, – развела девушка руки в сторону, – твой рассудок в любом случае найдёт противоречия в том, что кажется ему неправдоподобным. Так устроен человеческий эгоизм. Мы не чувствуем себя виноватыми, даже когда косячим по полной.       – Она ведь не могла? – расширились его глаза.       – Не знаю о чём ты, – усмехнулась Сэми.       Чанёль смертельно побелел, точно могильный камень на кургане Донсика. Он не задал вопрос, но уже получил ответ. Сорвавшись с места, он устремился к Исыль и даже сбил встретившегося на пути Бэкхёна.       – Это Ёль только что мимо пронёсся?       – Вроде как, – с испорченным аппетитом добралась Сэми до супа.       – И куда он ринулся сломя голову?       – Навстречу человеческой глупости, я думаю, – она села за стол, придвинула к себе ближе куриную похлёбку и начала крошить в неё засохший хлеб.       – Вы поссорились? – присел Бэкхён на скамейку напротив.       – Я ни с кем не ссорилась, не люблю это дело, – чётко выделила она каждое слово, точно зубами по очереди расколола толстую броню грецкого ореха.       – Точно поссорились, – тяжело вздохнул Бэкхён.       Лицо Сэми склонилось к столу. Она сжалась в плечах. Суп бабули Бён был пересолен, но она всё равно зачем-то решила добавить в него пару капель своих слёз. Чувства, испытываемые Сэми в этот вечер, были чреваты затаённой опасностью и никакие ласковые слова спасти её уже не могли.       – Я же как лучше хотела, зачем он так… – голос её дрожал.       Бэкхён сидел и не верил своим глазам. Его сильная и храбрая Ан Сэми неловко тыльной стороной ладоней ловила слёзы, стекающие по её острому подбородку.       – Бывают времена, когда правду хочется слышать меньше всего, – подал он ей свой грязный носовой платок.       – Не зря все говорят, нет у меня сердца. Только и умею, что причинять зло.       Сэми насилу проглотила ложку куриного бульона. Дорога до Сеула предвещала быть долгой: она не знала, когда выпадет случай подкрепиться. Впереди предстояла ночь в придорожном мотеле.       – Я могу тебя проводить? – с тоской в голосе спросил он у Сэми.       – Не откажусь.       – Тут такое дело… – порывисто расстегнул он куртку, после чего достал из внутреннего кармана смятые купюры и горсть монеток.       – Разбил копилку? Ты же вроде как собирал на игровую консоль, – усмехнулась Сэми, – правда у тебя и телика-то в доме нет.       – Возьми, – пододвинул он к ней деньги.       – Не нужно, у меня есть... много, я копила, – соврала ему девушка. Карман её был практически пуст. Ей хватало только на автобус и на ночь в самом дешёвом мотеле. Даже денег назад не было, если вдруг что-то пойдёт не так. Накануне, предчувствуя побег, отчим обчистил её бельевой ящик, в который она складывала сбережения на протяжении всего года. Сэми промолчала. Прикинулась дурочкой, точно не заметила. Хотя самой стало мерзко, что старый извращенец трогал её бельё. Она и раньше подозревала, что он питает к ней странный интерес. Это событие также повлияло на решение о скором побеге. На днях мать собиралась навестить сестру из провинции, и Сэми не хотела оставаться с мужчиной, который с недавних пор проживал в их доме на законных основаниях.       – Всё равно возьми, лишними не будут, – раскраснелся Бэкхён в щеках.       – Тогда отвернись, – крутанула она пальцем.       – Зачем? – не понял Бэкхён, но при этом послушался.       – Спрячу поглубже, как училась твоя бабка, – улыбнулась она, засовывая деньги в бюстгальтер.       – Значит всё-таки сегодня…       – Сегодня, – кивнула Сэми, – и ни днём позже.       – С домом уже попрощалась? Возвращаться не будешь?       – Отсюда прямо на ночной автобус. Он придёт точно по расписанию. Я узнавала... он должен забрать спасателей. Говорят, они пробили колесо у своей служебной машины.       – А вещи? Ты с собой хоть что-нибудь взяла?       – На крыше гаража председателя, при выходе из города, я оставила рюкзак.       – Рюкзак? – уточнил Бэкхён. – Эх, в рюкзак толком ничего и не сложишь.       – У меня нет ничего такого, что было бы мне памятно, – улыбнулась она уголком губ.       – А как же свинка, которую я подарил на прошлый день рождения?       – У тебя точно никогда не будет девушки, – сморщилась Сэми.       – Почему ты смеёшься? – обиделся юноша.       – Потому что мне уже давно не десять, глупый Бён Бэкхён, – щёлкнула она его по лбу, – тебе повезло, что я не выкинула её сразу же, как только она выпала из моего школьного шкафчика. Как ты вообще додумался подарить подобное человеку, который тебе очень нравится? Почему не кролик или мишка? Почему это пучеглазая и кривоносая свинья?       – Она очень милая, такая же милая как… – он не договорил, Сэми закрыла ладонью его рот.       – Поверь, тебе не нужно заканчивать предложение, если ты не хочешь, чтобы я вылила на тебя суп.       – А как же те браслеты, которые вы купили вместе с Джиджу. Те, парные, с ракушками. Раньше вы носили их не снимая.       – Потеряла, – соврала девушка.       – А кактус Пак Ёля? Ты помнишь в начальной школе, он зачастил в ботанический сад. Хотел стать селекционером или что-то такое. Выращивал эти колючки на окне, а потом одаривал ими соседей. Тебе и Джиджу самые красивые виды достались. У них были цветочки. Я на него ещё тогда дулся, потому что мне достался блинный и лысый.       – Завял, – пожала она плечами.       – Как можно погубить кактус? Он же не нуждается в заботе.       – Все нуждаются в заботе, глупый Бён Бэкхён, – возразила Сэми, – даже те, у кого есть колючки.       – Тогда... тогда просто увези о нас самые лучшие воспоминания, – в глазах его защипало.       – Плакать что ли собрался? – сморщила девушка нос. – Ты же мужик как-никак.       – Пошли уже, – поднялся он со скамьи и подошёл к разделочному столу, на котором ничего толком не осталось кроме супа и маринованных овощей. Поживиться было нечем. Ужин закончился пару часов назад. Отыскав сетчатый мешок, он принялся сгребать туда заветренный хлеб.       – Ты чего делаешь?       – Знал бы раньше, что ты с голой задницей собралась, принёс бы тебе хоть лапши, – буркнул он себе под нос.       – Я бы всё равно не знала, как её заварить, – высунула она нос из палатки.       – Ты совсем о себе не заботишься.       – Прекращай ворчать, – подхватила его под руку девушка, вытаскивая на улицу, где всё ещё сеял дождь.       – Не боишься, что тебя бросятся искать раньше времени?       – Я сказала, что переночую у подружки. Искать меня не будут до вечера завтрашнего дня.       – А что потом?       – А потом ты придёшь к моей матери и расскажешь, что я отправилась в город на заработки, как обустроюсь, то позвоню на дом председателю.       – То есть тумаки мне придётся за тебя получать?       – Такова цена твоей безответной любви, Бён Бэкхён.       – Вертишь мной, как хочешь, – надул он щёки.       Она бросила на него взгляд через плечо. Бэкхён еле передвигал ногами, и ей приходилось тащить его на себе.       – А ты… – вдруг решила она у него поинтересоваться.       – Что я? – сжал он ещё сильнее её ладонь, упиваясь редким касанием.       – Чем ты планируешь заниматься? – улыбнулась Сэми уголком губ. – Чанёль решил зарыть свои таланты в могилу и начал удить. За Джиджу я не переживаю, она теперь обеспечена до конца дней своих. Дядька Пак зачётный мужик, его имя ещё не раз содрогнёт деревню. Он станет большой шишкой в будущем, я это нутром чую, а чем чёрт не шутит, может даже президентом целой страны. Веришь в подобное? Я очень даже.       – Звучит, как сказка, – улыбнулся Бэкхён, – он же из наших, деревенских. Без рода и состояния.       – Ты тоже можешь, – попятилась она спиной, смотря Бэкхёну в глаза и продолжая вести за собой.       – Что могу?       – Стать президентом этой страны. Ну, или, не знаю... какого-нибудь Камбоджа. Чем чёрт не шутит?       – У тебя жар? – склонил он голову на бок.       – Я не шучу, – покачала она головой, – ты можешь добиться всего, чего сам пожелаешь. Политика, бизнес, правосудие или развлекательная индустрия. Тебе подойдёт всё, где есть публика и требуется ораторское искусство. Ты можешь вести за собой миллионы.       – Миллионы будешь вести за собой ты.       – Я хочу, чтобы мы ещё раз встретились, когда станем кем-то. Дай обещание, что не остановишься?       – А разве я что-то начинал, чтобы останавливаться? – удивился Бэкхён.       Сэми кивнула, но не сказала, что именно.       – Так обещаешь? – протянула она ему мизинчик.       – Обещаю, – протянул он ей свой.       – Ты знаешь, нет ничего в мире хуже, чем нарушить обещание на мизинчиках.       – Знаю, иначе тебя ждёт вечный понос, – рассмеялся парень.       – Нам нужно ускориться!       – Тебе разве не грустно? – хотелось ему закричать ей в след, но воздуха совсем не хватало.       – Разве ты не знал? Грусть не самый лучший спутник в пути, – пожала Сэми плечами.       Бэкхён держал её тёплую руку и не верил в то, что совсем скоро её отпустит. Дорога была ужасная, а видимость ещё хуже. Однако ярко-розовый плащ перед глазами был для него сегодня личным маяком.       Она уехала, так и не сказав ему прощай. Перед тем, как зайти в автобус, Бэкхён всё-таки рискнул сам сделать шаг ей навстречу. То, что он так и не смог выразить словами, он передал через жар своих рук. Он настойчиво дотронулся до её запястья, развернул к себе лицом и крепко обнял. Они простояли так пару минут, пока водитель сигналом не известил об отправлении. Сэми взлетела по лестнице, спустила с плеча рюкзак, оглянулась, нашла залитое слезами лицо Бэкхёна, снова спустилась на ступеньку и всё-таки одарила его поцелуем в губы, которому для каждого, навсегда, суждено было остаться в сердце одним из самых трепетных воспоминаний уходящей юности.       Бэкхён, не переставая, тёр воспалившиеся глаза. Хотелось бы и ему иметь столько же смелости, сколько имела её Сэми. Та самая Сэми, что являлась к нему во снах и наяву. Та, что одна-единственная имела взгляд со слабым проблеском улыбки — самой неотразимой из всех, что он когда-либо видел на женском лице.       Долина радости осталась за плечами: Сэми покидала родную деревню и даже не догадывалась, что вступает на тропу страданий. Впереди её ждала земная юдоль, от которой не следовала искать спасения, поскольку она являлась источником истинного преображения. В этой юдоли плакали по ночам, смеялись до слёз, рожали детей в муках и хоронили родителей с комом земли в горле. Здесь любили до безумия и ненавидели до дрожи, предавали и прощали, падали, но всякий раз поднимались.       Чанёль пустился наутёк по полю — напрямик к деревенским дворам. Он спотыкался и падал. Заиленные камыши и кустарная трава по колено стояли на месте вышедших из берега мутных потоков воды. Дорога была разбита самосвалами и затоплена грязью. Он умудрился упасть в яму, а потом долго и старательно пытался из неё вылезти. Он хватался за землю, подтягивался и соскальзывал вниз, держа в руках набухшие комья. Когда он всё-таки добрался до дома Исыль, то с ног до головы был мокрый и перепачканный глиной. На лице она успела подсохнуть и теперь крошилась от любого трения.       – Чанёль? – удивилась девушка, когда увидела парня на пороге своего дома.       – Разрешишь зайти? – не дожидаясь ответа, он сам оттеснил ей вглубь дома. Грязные следы от обуви прошли за ним следом.       – Ты сам на себя не похож. Что-то случилось?       – Случилось, – бросил он взгляд на её бледное лицо. Напротив него стояла всё та же Исыль, которую он видел пару часов назад и та же, которую встретил в школьном коридоре. Она всё так же имела много оттенков голоса, длинные прямые ресницы и родинку на шее. Однако произошло что-то ещё, что-то заставляющее слышать в голосе отзвук, окрашивающий любую радость в печаль. Длинные и прямые ресницы смотреть всегда под ноги, а родинку некрасиво морщится на шее.       – Проходи, – указала она ему на скромную гостиную. – Хочешь чем-нибудь подкрепиться? Есть рис, маринованная редька и немного рыбы. Я знаю, ты её не любишь, но, к сожалению, мне больше нечего предложить.       – Ничего не нужно, – избавил он себя от обуви и верхней одежды.       – Тогда я могу налить тебе чай из ягод лимонника. Должно быть, ты сильно промок.       – Просто сядь, – указал он ей на кресло.       – Как скажешь.       – Дома кто-нибудь есть? – глянул он в сторону родительской спальни.       – Мама всё ещё помогает пострадавшим, – смущённо потёрла она икры. – Я тоже хотела, но сильно промочила ноги и меня начало знобить.       – Правильно сделала, что вернулась, – окатил он её волнительным голосом.       Исыль подняла растерянные глаза. Одышка Чанёля прекратилась, но он почему-то он всё равно продолжал задыхаться, точно невидимая волна утянула его за собой на самое дно. В первую очередь, безмолвие — это состояние покоя не только в действиях, но и в мыслях. Однако покоя Исыль не чувствовала. Чем дольше Чанёль молчал, тем напряжённее становилась тишина и сильнее билось её сердце.       – Сэми… – произнёс он сипло, но так и не договорил. Имя подруги сказало за себя многое. Исыль вздрогнула — глаза её наполнились слезами.       – Что такое?       – Что за тайны у вас от меня? – подскочил он с места.       Чанёль смотрел в её глаза и ничего не мог в них прочесть. Поскольку истина никогда не лежит на поверхности и часто прячется от нас в нашем собственном незнании. Чанёль поймёт это позже. Когда повзрослеет.       – Зачем ворошить прошлое? – разгладила она на коленках платье.       – Ты ведь не могла натворить глупостей без меня? – обхватил он её лицо.       – Наша встреча с тобой — вот что на самом деле глупость.       – Нет, нет, Исыль. Да что же это такое? – начал размазывать он по её лицу слёзы, который было так много, что он не мог поймать их все.       – Я просто хотела, чтобы у тебя было будущее, – сжала она в руках его рубашку.       – Что ты наделала?       – Ничего, о чём следовало бы теперь сожалеть, – улыбнулась она ему через слезящиеся глаза.       – Глупая, какая ты у меня глупая, Исыль, – прикоснулся он к её лбу своим.       – Прости меня, – всхлипнула она и припала на его грудь, – я надеюсь, что когда-нибудь ты простишь меня, Чанёль.       – Мне не за что тебя прощать, – мученически скривилось его лицо, когда она охватила его шею руками. Её прикосновение причинило ему боль, точно вся она состояла из раскалённого железа.       – Я его убила, – шепнула она ему на ухо, – убила твоего ребёнка.       – Ты бредишь? – приложил он руку к её лбу, проверяя есть ли жар.       – Его больше нет. Понимаешь? Он был такой крошечный, но, наверно, уже имел сердце.       – Исыль, как же так… – проломив рёберный каркас, его сердце упало в район солнечного сплетения и скрутило живот.       – Я не хотела, чтобы ты знал.       – Но почему? – мысли метались точно птица, застрявшая в трубе дымохода, и не имеющая сил оттуда выбраться.       – Мы бы погибли, если бы все узнали.       – Наплевать на всех, – припал он головой к её груди и долго слушал, как плачет израненное сердце.       – Всё пройдёт, – гладила она его по голове, – и это тоже.       – Я был таким дураком, – ломаясь в спине, он накрыл её тело плащом из рук. – Что я наделал, Исыль?       – Ты ничего не сделал, – целовала она его мокрые щеки, с которых стекали слёзы.       – Может в этом и была моя роковая ошибка, что ничего.       В ногах его больше не было сил. Чанёль рухнул на колени и разрыдался.       – Что же мы наделали? Исыль, прости, умоляю, прости меня.