Тьма.

Всё всегда начиналось с темноты. Мама перестала смотреть ему в глаза. Папа отвечал односложно, будто разговаривал с пустотой. А потом — кладовка. Маленькая, без окон, с голыми стенами. Ни игрушек, ни звуков, ни света. Только его собственное дыхание, учащённое, испуганное. —Ты посидишь здесь, пока не поймёшь, как себя вести— говорили они. Темнота. Именно это Сигма помнил лучше всего. Не ту темноту, что мягко обволакивает перед сном, не ту, что скрывает улицы ночью, а ту, что давит. Густую, беззвучную, бесконечную. Воздух здесь был спёртым, пахнущим пылью и забытыми вещами. Но самое страшное — тишина. Глухая, всепоглощающая, будто вата, забивающая уши. Ему было всего шесть, когда он впервые оказался здесь. Тогда он ещё плакал, стучал в дверь, звал маму и папу. Но никто не приходил. Никто не отвечал. «Ты наказан» — вот всё, что он слышал перед тем, как дверь захлопывалась. Но потом его поглащала не паника, а холодное, тошнотворное ощущение пустоты. Будто его вычеркнули из мира. Он сидел, прижав колени к груди, в углу кладовки. Пол холодный, стены гладкие, пустые. Ничего, кроме него. Ни звука, ни света, ни даже собственного дыхания — оно замирало где-то в горле, будто боясь нарушить этот мертвый покой. «Опять» — мелькнуло в голове. Он не помнил, за что. Может, разбил чашку. Или не так ответил. Или просто был слишком громким. Родители не кричали. Не били. Они просто... переставали замечать. «Лучше бы били» — иногда думал Сигма. Хотя бы тогда он понимал, что они замечают его. Но самое страшное, то, что в тишине рождались голоса. Сначала шёпот, потом — навязчивый гул, заполняющий голову. «Ты никому не нужен». «Ты ошибка». «Ты пустота». Сигма впился пальцами в собственные руки, стараясь заглушить их. Но тишина была сильнее. Всегда. Темнота не отпускала. Она впитывала его целиком, как чернильное пятно, растекающееся по бумаге. С каждым разом он оставался здесь всё дольше. Сначала — минуты. Потом — часы. Теперь он уже не отслеживал время. Оно перестало иметь значение. Сигма прижал ладони к ушам, но это не помогало. Голоса внутри звучали громче. «Ты здесь навсегда». «Они никогда не вернутся». Он сжал веки, пытаясь представить хоть что-то — свет, цвет, звук. Но даже воспоминания ускользали, будто песок сквозь пальцы. А потом... Щелчок. Дверь приоткрылась. Резкий свет ворвался в кладовку, и он зажмурился от боли — глаза, привыкшие к тьме, не выносили даже тусклого света коридора. —Выходи. Голос отца. Безразличный, ровный. Как будто он обращался не к сыну, а к вещи, которую нужно передвинуть. Сигма медленно поднялся. Ноги затекли, пальцы дрожали. Он сделал шаг, потом ещё один, но мир вокруг плыл, как в дурном сне. —Ты понял, как себя вести?— спросила мать. Она стояла чуть поодаль, не глядя на него. Он кивнул. Не потому, что понял. А потому, что иначе — снова темнота. —Хорошо. Иди умойся. Они ушли, даже не дотронувшись до него. Сигма остался стоять в коридоре, глотая воздух, будто после долгого погружения под воду. В доме было тихо. Обычно тихо. Но теперь он знал — тишина не значит покой. В первую очередь она значит одиночество. Он подошёл к зеркалу в ванной. Бледное лицо, тёмные круги под глазами. Взгляд пустой, словно у куклы. Кто я? Вопрос висел в воздухе, но ответа не было. Только отражение. Только пустота. Глубокая Сигма сжал кулаки, глядя на своё отражение. Вода капала с его пальцев, но он не чувствовал ни холода, ни влаги. Только пустоту — ту самую, что годами копилась внутри, заполняя его, как кладовка заполнялась темнотой. Зеркало не отвечало. Он провёл рукой по стеклу, оставляя мутный след. Если бы он разбил его сейчас — родители даже не повысили бы голос. Просто отправили бы обратно. В темноту. В никуда. Но он не разбил. Он научился не ломать вещи. Научился не шуметь. Научился быть невидимым.

***

В школе его тоже не замечали. Учителя скользили взглядом мимо, одноклассники не дразнили — для этого нужно было хотя бы признать его существование. Он был пустым местом, тихим призраком, который сидит за последней партой и никогда не поднимает руку. Иногда он ловил на себе взгляды — быстрые, недоуменные, будто люди на секунду замечали что-то странное: мальчика, который слишком бледен, слишком тих, слишком... ненастоящий. А потом они отворачивались. И мир снова забывал о нём.

***

Вода была ледяной. Она стекала по лицу, капала с подбородка, но не смывала главного — ощущения, будто он всё ещё там. В кладовке. В темноте. Сигма сжал край раковины, пытаясь унять дрожь в пальцах. Зеркало перед ним отражало мальчика, которого он почти не узнавал. Бледная кожа, синяки под глазами — не от ударов, а от бессонницы. Волосы, всклокоченные и тусклые. Вопрос висел в воздухе, как эхо. Он не знал ответа. Родители называли его Сигмой. Но это было просто имя, ярлык, который они прикрепили к нему, как ценник на вещь. Оно ничего не объясняло. «Ты пустота» — шептали голоса в его голове. И он верил. Потому что пустота не болит.