Вторжение.

Прошли годы.Они слились в одно монотонное, серое полотно, где день не отличался от ночи, а один месяц тихо и незаметно перетекал в другой. Сигма вырос, но внутренне так и остался тем самым испуганным мальчиком в кладовке. Его подростковое тело стало выше, но плечи были вечно ссутулены, словно стараясь сделать его меньше, невидимее. Взгляд, пустой и отрешённый, он всегда устремлял куда-то в пол или в окно, никогда — на людей. Родители перестали запирать его. Не из-за раскаяния, а потому что в этом больше не было нужды. Он стал идеальным сыном-призраком: тихим, послушным, не занимающим места. Их равнодушие сменилось таким же привычным, холодным безразличием. Они сосуществовали в одной квартире, как три чужие планеты, вращающиеся на разных орбитах, никогда не сталкиваясь и не взаимодействуя. Школа была продолжением дома. Его место — на задней парте возле окна, — оставалось неприкосновенным много лет. Он был частью пейзажа, как старый шкаф или постер с таблицей Менделеева, выцветший от времени. В тот день всё шло как обычно. Учитель монотонно бубнил у доски, за окном моросил осенний дождь. Сигма смотрел на струйки воды, ползущие по стеклу, и мысленно растворялся в их движении, стараясь не думать, не чувствовать. Быть пустым. Быть тишиной. Внезапно дверь в класс открылась, и вползла неуверенная фигура завуча. —Извините за прерывание—она кашлянула. —У нас новый ученик.Прошу любить и жаловать.— Вслед за ней в класс вошёл парень. И будто кто-то выкрутил ручку настройки мира, сделав цвета ярче, а звуки — громче. Он был высоким, худощавым, с тёмно-каштановыми взъерошенными волосами и глазами цвета тёмного ореха, в которых плескалась не то скука, не то насмешка. Школьная форма на нём сидела как-то небрежно, галстук болтаться на шее, а из-под пиджака виднелась белые бинты на руках. Он лениво окинул класс взглядом, и его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. —Представься— подсказал завуч. —Осаму Дазай—сказал парень. — Я ищу девушку для парного суицида— В классе повисла ошеломлённая тишина. Учитель замер с мелом в руке оглядывая нового ученика —Дазай-кун, пожалуйста, без подобных... э-э-э... шуток на уроках!— выпалила она. —Садись вот...э... там, сзади, рядом с Сигмой. Свободных мест больше нет-- Взгляд Дазая скользнул по классу и остановился на Сигме. Не промелькнул мимо, не упёрся в стену за его спиной, а именно остановился, сфокусировался. Сигма почувствовал, как по спине пробежали мурашки. На него смотрели. По-настоящему. Впервые за много лет. Дазай не спеша прошёл между рядами, его присутствие ощущалось как лёгкий электрический разряд. Он шумно уселся на соседний стул, откинулся на спинку и повернулся к Сигме. —Ну что ж— произнёс он так, будто они были старыми знакомыми, продолжив прерванный разговор. —Похоже,мы соседи...-- Сигма замер, не в силах пошевелиться и отвести взгляд. Он вжался в спину стула, стараясь стать ещё меньше, ещё незаметнее. Его внутренний механизм, годами отлаженный на полное самоустранение, заскрипел и замер в панике. Он ждал, что этот странный, шумный парень, встретив его пустой, стеклянный взгляд, тут же сморщится, пожалеет о своём выборе и отвернётся, уткнувшись в телефон или окно, как это делали все. Но Дазай не отворачивался. Он упёрся локтем в парту, подперев щёку, и продолжил изучать Сигму с безмятежным, но невероятно цепким любопытством. Его глаза, цвета тёмного шоколада, казалось, видели не только бледное лицо и синяки под глазами, но и саму тень кладовки, прилипшую к спине, и немую, ледяную тишину, что звенела в ушах. Минуту длилась мучительная пауза, которую нарушал только монотонный голос учителя, пытавшегося вернуть внимание класса к дроби. —Молчун? — наконец, спросил Дазай, и в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Скорее, констатация факта, которая его почему-то заинтересовала. — Или я просто скучный собеседник? Впрочем, оба варианта вполне вероятны. Меня часто обвиняют в том, что я навязчив и утомителен. Сигма не ответил. Он чувствовал, как каждое слово этого парня впивается в него, как крючок, пытаясь вытащить наружу что-то, чего уже давно не существовало. Он сжался внутренне, готовясь к тому, что сейчас последует раздражённый вздох, а затем — блаженное, привычное забытье. Но Дазай лишь вздохнул с какой-то театральной меланхолией. — Ладно,не хочешь говорить— не надо. Молчание — тоже форма коммуникации. Иногда самая честная. —Он повернулся к доске, давая Сигме передышку