Изгнание

Но как только шок и странное облегчение от того проливного дня ушли, их место занял панический, животный ужас. Сигма показал свою уязвимость. Он позволил кому-то увидеть ту самую, сокрытую в кладовке, часть себя. Это было опаснее, чем любое наказание. Это нарушало все правила выживания. На следующий день в школе он возвел стену снова — но на этот раз не из безразличия, а из целенаправленного, отчаянного отторжения. Когда Дазай, с несколько неуверенным видом, попытался занять свое привычное место рядом, Сигма демонстративно отвернулся к окну. На вопрос — пусть даже тихий и осторожный — он не отвечал даже малейшим кивком. Он сделал свое присутствие настолько холодным и непроницаемым, что воздух вокруг него, казалось, замерзал. Дазай сначала пытался вернуть все на круги своя — шутил, правда уже без прежней навязчивости, оставлял на парте записки с нелепыми рисунками. Но Сигма просто сминал их и выбрасывал, не глядя. Он избегал любой возможности пересечься взглядом, менял маршруты в школе, уходил сразу после звонка. Он не просто игнорировал Дазая. Он пытался стереть саму память о том дне, о том объятии, о том, что кто-то мог видеть его слабость. Он снова заточал себя в кладовку, но на этот раз по собственной воле, потому что страх перед возможной близостью оказался сильнее страха перед одиночеством. Он отстранялся, чтобы защитить ту хрупкую, заплаканную часть себя, которую Осаму Дазай, сам того не желая, заставил увидеть свет. Дазай сначала отреагировал с притворной обиженностью, потом с лёгким раздражением, но вскоре и его попытки сошли на нет. Он будто получил сообщение, наконец-то расшифровав ледяной код молчания. Он перестал преследовать Сигму, перестал оставлять записки. Иногда их взгляды случайно встречались в школьном коридоре, и в глазах Дазая Сигма видел не гнев, а что-то сложное — понимание, усталую грусть и, возможно, каплю уважения к его решению. Это заставляло Сигму чувствовать себя ещё более виноватым и ещё более испуганным. Проще было бы, если бы Дазай злился. Так прошло ещё несколько недель. Напряжённое перемирие, где единственным полем боя было пространство школьного коридора.