Оттепель

Прозвенел звонок. Сигма молча, не поднимая глаз, собрал вещи и двинулся к выходу, надеясь, как тень, раствориться в толпе. Его план был прост: пройти по коридору, свернуть за угол и затеряться в привычной, невидимой безопасностью пустоты. План провалился на первом же шаге. —Куда так быстро? — раздался у него за спиной жизнерадостный голос. —Уроки только начались, а ты уже бежишь, словно на свидание! Хотя, признаться, ты не похож на человека, который ходит на свидания.— Дазай легко догнал его и зашагал рядом, положив руки за голову. Его присутствие было настолько громким, таким ярким пятном в сером школьном коридоре, что Сигма физически чувствовал, как на них оборачиваются. На него оборачивались. Потому что он был рядом с этим странным новичком. Коридор казался Сигме вдвое уже обычного. Каждый взгляд, брошенный в их сторону, был как укол иглой. Он пытался ускорить шаг, сделать вид, что не слышит, раствориться в стене, но Дазай был неумолим. Он болтал о чём-то своём, не требуя ответа, но и не давая возможности сбежать. —Я, честно говоря, уже пожалел, что перевёлся сюда. Ужасно скучно. Учителя говорят монотонно, одноклассники смотрят как на экспонат в музее. А ты... ты хоть и молчишь, но выглядишь куда интереснее всех этих болванчиков....— Сигма сжал лямку рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. Он молился, чтобы этот навязчивый тип отстал. Чтобы ему стало скучно. Чтобы он понял, что перед ним — ничто. Но Дазай, казалось, только разогревался. Он следовал за ним по пятам, из класса в класс, на перемене, в столовой. Он купил две булочки с корицей и одну сунул Сигме прямо в руки. —На. Выглядишь так, будто последний раз ел неделю назад. Сигма замер, глядя на упаковку в своих руках. Это было простое, бытовое действие, но оно вызвало в нём приступ чудовищной паники. Подарок? Зачем? Что он должен сделать взамен? Какое поведение от него ожидают? Невыполнимые правила его собственного дома зашумели в голове оглушительным хором. Он не мог принять это. Не мог. Он резко, почти отшвырнувая, вернул пакет Дазаю. Тот поднял брови. —Не нравится вкус? Я тоже не люблю булочки с корицей, но других не было. Сигма молча покачал головой, опустив глаза. Он чувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Всё было кончено. Сейчас этот яркий, странный парень поймёт, что он — бракованный, неправильный, и оставит его в покое. Как и все. Но Дазай лишь вздохнул. — Как же сложно с тобой. Ладно, не хочешь — как хочешь.

***

Прошёл месяц. Тридцать дней, в течение которых Осаму Дазай с непоколебимым упорством бурильного аппарата вгрызался в ледяную стену молчания, выстроенную Сигмой. Он был вездесущ, как навязчивая мелодия: появлялся рядом на перемене, пытался подсунуть ему в учебник разные непристойные рисунки и разные записки, болтал о чём-то совершенно постороннем, не ожидая и не требуя ответа. Сигма держался. Он вжимался голову в плечи, утыкался взглядом в книгу или в окно, делая вид, что не слышит. Но что-то внутри него начало давать трещины. Его привычная, отлаженная схема существования дала сбой. Раньше его день был предсказуем: школа — тишина, дом — тишина. Теперь же в эту схему ворвался хаотичный, яркий элемент по имени Дазай. И самое ужасное — Сигма поймал себя на том, что подсознательно начал ждать этого вторжения. Его слух, привыкший отфильтровывать человеческие голоса, стал улавливать знакомые шаги в школьном коридоре ещё до того, как Дазай появлялся в поле зрения. Это пугало его сильнее, чем сама темнота кладовки. В тот день Дазай поймал его после последнего урока, у выхода из школы. Шёл мелкий, противный дождь, превращающий мир в размытое серое пятно. Сигма, как обычно, пытался бесшумно слиться с толпой и исчезнуть. —Сигма-кун!— раздался жизнерадостный голос. Дазай, небрежно накинув пиджак на голову вместо зонта, легко догнал его. —Куда же ты всё время пропадаешь? Я приглашаю тебя на прогулку. Умирать от скуки в одиночестве — преступление против человечности...— Сигма попытался ускорить шаг, но Дазай легко пошёл рядом. —Игнорируешь? Опять?— в его голосе впервые появилась нотка не игривого раздражения, а чего-то более настоящего, усталого. —Знаешь, это начинает действовать на нервы. Я тут месяц лбом бьюсь в стену, а она даже не шелохнётся. Хоть бы хмыкнул в ответ. Как-то прояви себя, чёрт возьми!— Сигма молча шёл, глядя себе под ноги, чувствуя, как нарастает паника. Он не знал, что делать с этой настойчивостью. Его учили только одному — исчезать. —Я с тобой разговариваю!— голос Дазая внезапно стал резким, режущим, как стекло. Он шагнул вперёд, перекрывая Сигме путь, и схватил его за запястье. Властное прикосновение. Это был не отец, но это был тот самый ТОН. Тон, который предвещал боль и темноту. Сработал глубочайший, вшитый в подкорку рефлекс. Всё его тело затряслось. Дыхание перехватило. Он попытался отступить, но ноги стали ватными. А потом по его бледным щекам, предательски, против его воли, покатились слёзы. Сначала одна тихая слеза, потом вторая. Он плакал беззвучно, по-детски, беспомощно, глотая воздух и пытаясь отвернуться, спрятать это проявление слабости, это ужасное нарушение всех правил. Дазай замер. Его раздражение испарилось в один миг, сменившись шокированным пониманием. Он смотрел на трясущегося, плачущего Сигму, и его обычная маска скучающего циника сползла, обнажив что-то острое и живое. Дазай увидел не просто слёзы, а целую вселенную боли, которую сам же и спровоцировал своим давлением. Сигма, чувствуя жгучий стыд, отчаянно пытался вытереть лицо рукавом, отвернуться, сделать вид, что ничего не происходит. Но слёзы текли сами, неподконтрольные, тихие и горькие, как дождь вокруг. -Эй...- голос Дазая стал тихим, почти шёпотом, потеряв всю свою резкость. В нём не было ни раздражения, ни насмешки. Только растерянность и внезапно нахлынувший стыд. —Эй, нет... Я же не... Чёрт.— Он отпустил запястье Сигмы, как будто обжёгся. Его пальцы разжались, и он отступил на шаг, давая тому пространство, но не уходя. Он видел, как Сигма пытается скомкаться, исчезнуть, и это зрелище било больнее, чем любое слово. —Прости..— сказал Дазай, и это прозвучало непривычно искренне. —Я перегнул. Я всегда перегибаю. Я... я просто хотел...— Он не договорил. Что он хотел? Пробить стену игнора? Достучаться до человека? Он не ожидал, что за стеной окажется такая хрупкая, истерзанная душа. Сигма, не в силах сдержать дрожь, прислонился спиной к мокрой стене здания, пряча лицо в ладонях. Его плечи подрагивали. Он был унижен, он был слаб, и это видел тот, кто, казалось, жаждал только его реакции, неважно какой. Дазай молча постоял ещё мгновение, наблюдая, как тонкая спина Сигмы вздрагивает от беззвучных рыданий. Затем он медленно, давая тому возможность отпрянуть, снова приблизился. Он не стал ничего говорить. Вместо этого он просто накинул свой мокрый пиджак на плечи Сигмы, а потом, после секундного колебания, осторожно обнял его. Это было не театральное объятие, не жест ради жеста. Это было тихое, плотное прикосновение, словно он пытался защитить Сигму от всего мира — и в том числе от самого себя. Он притянул его к себе, не обращая внимания на дождь, на промокшую одежду, на любопытные взгляды других школьников и редких прохожих. Сигма сначала замер, его тело напряглось от неожиданности. Но затем, против своей воли, он почувствовал, как леденящий ужас и стыд начали понемногу отступать, сменяясь чем-то другим. Теплом. Простым человеческим теплом, которого он был лишён так долго. Он не обнимал в ответ, его руки беспомощно повисли по бокам, но он и не оттолкнул Дазая. Он просто стоял, прижавшись лбом к мокрой ткани его рубашки, и плакал — уже не так отчаянно, а тихо, с облегчением. —Всё в порядке-- тихо проговорил Дазай, его голос глухо звучал рядом с ухом Сигмы. — Всё в порядке. Молчи, если хочешь...-- Картина маслом. Они стояли так посреди дождя. Дазай, источал странное, неуклюжее утешение, и Сигма, который впервые за долгие годы позволил кому-то разделить свою боль. Стена Сигмы дала трещину, но за ней оказалось не пустота, которой считал себя Сигма, а живой, израненный человек. И Дазай, был первым кто наконец, это увидел.