Рутинная забота, облако и начинался новый день. Вариант 5, психолог и ужасы

-На прошлой недели мы пропустили нашу встречу, скажите, как Вы провели это время? — На неё мягко смотрят зелёные глаза пожилой женщины, в рыжих прядях которой уже застряли паутинки седины, а под глазами и на лбу пролегли заметные морщины. Миссис Хоуп являлась женщиной в районе сорока пяти лет, но старение кожи настигло её раньше ровесников, как и седина. Она выглядела старше своих лет, обладала немного полными бёдрами и узкими плечами. Но самой отличительной чертой у неё были именно глаза — глубокие, как листва дерева, и нежные. Возможно, именно поэтому Аня смогла ей довериться, стоило им провести вместе первую встречу. Несмотря на волнение, как на не частного психолога, всё прошло как нельзя лучше. Так пошло и дальше. Хоуп являлась нежной и спокойной женщиной, при которой, удивительно, но не было стыдно почти ни за что, что выходило из головы в процессе общения. Впрочем, первые разы были несильно прогрессивными, но вот последующие... были гораздо лучше. Начать говорить всегда получается не сразу. Аня всегда немного держит мысль на языке, прежде чем начать говорить, начиная почти всегда с чего-то нейтрального. — Неплохо. Я думаю, у нас получилось сделать план рутины. Но не всегда получается увидеть все нюансы, потому что Кёрли молчит о них. — Женщина внимательно слушает, немного кивает головой на её слова, словно подбадривая говорить дальше. Когда продолжения не случается, ей отвечают также мягко, как и всегда, словно разливая горячий шоколад по чашкам. — О, это чудесно, если у Вас получится сделать что-то стабильное. Постоянство может помочь чувствовать себя в безопасности. Аня, Вы упоминаете не первый раз, что мистер Кёрли немногословен о проблемах. Насколько сильно это приносит дискомфорт в вашей совместной работе и жизни? — Аня наклонилась, чтобы расшнуровать зимние ботинки, а после сесть чуть дальше на широком диване и подтянуть ноги ближе к телу. Как показывала практика, Хоуп было безразлично, в какой позе человеку будет комфортно общаться, если это помогало чувствовать себя лучше. Ей же помогало чувствовать себя лучше, когда одна нога была подтянута к груди, а другая сложена в колене. Она немного медлит, прежде чем ответить. — Не сильно... просто иногда это пугает. — Девушка покачивает головой, укладывая голову на колено, рассматривая стену кабинета. Хотя скорее — уютной, но маленькой гостиной. Хоуп сделала своё пространство таким же чутким и спокойным, как и она сама. — Пугает? Как именно? — Тихо интересуется психолог, немного наклонив голову вбок, отчего её кудрявые, как губка, волосы наклоняются тоже. Аня ведёт плечами. Эти мысли отдаются колючим недовольством, которое долго глушится и подавляется. Теперь же оно выходит неохотно, словно цедится через сито. — Мы много раз проговаривали, что... если ему плохо, то я приду и помогу. Но Кёрли... просто соглашается, но никогда не следует обещанию. Иногда у него сильные боли после физиотерапии или просто фантомные боли, и почти всегда это остаётся незамеченным, потому что он молчит. То есть, он и до аварии был немногословным человеком, а после — наверное, ещё сильнее замкнулся в себе. Особенно если дело касается его здоровья или потребностей. - И, к сожалению, никакие уговоры не помогали этого решить. Аня пробует разный подход — от увещующего и ласкового до строгости и возмущения, но так же мягко, как это возможно, ведь через стресс он не поймёт её, а лишь замкнётся сильнее. Раз через раз, но они возвращались к старой проблеме, которую договорились больше не повторять. И она повторялась — снова, снова и снова. В мелочах или крупных моментах. Гранд становился на те же грабли с завидной стабильностью, прежде чем усвоит урок. Трудно становится, когда есть понимание, что это надолго, и что прогресс никогда не будет быстрым — особенно с тем, что капитан не желал видеть никаких психологов и психотерапевтов рядом с собой. Но это было тяжко. Прежде всего из-за его же молчания страдало его здоровье, или возникали глупые ситуации, которых можно было избежать. На каких-то из них он делал выводы и больше не доводил до крайностей, на каких-то — нет. Одна из разовых ситуаций, на которой капитан быстро научился, оказалась с посещением уборной, которое он оттягивал до последнего, пока природа не решила за него, где и как это сделать. Её лишние три часа сна этого, разумеется, не стоили. Меняя простыни, ей хочется верить, что этот раз был действительно последним, что он научится быстрее, и в дальнейшем просто разбудит её, чтобы в крайнем случае попросить принести утку, чем будет мучать себя до конца. Но это никогда не будет так. Кёрли учится только на конкретной ситуации, но это не распространяется на другие. Его гордость настолько душит его за горло, что он умрёт, но не унизится перед ней снова. Он унижается и попадает в позорные для него ситуации по несколько раз на день. Особенно первые недели. И ей искренне интересно — в чём его проблема? Ведь в больнице явно такого не было. Но никакие вопросы не помогают в решении этого. Они вводят график сна, приёма пищи и уймы всего другого, чтобы сочетать приёмы медикаментов, капельницы, физиотерапию и прогулки, которые Гранд периодически терпеть не может. Он стыдится того, как он выглядит, достаточно сильно, чтобы любое внимание от прохожих жалило его не хуже ос. Возможно, его уязвило, когда какой-то ребёнок разрыдался от его вида, а неадекватная мать этого ребёнка добавила масла в огонь и попросила избегать людных мест "таким, как он". И Аня почти выходит из себя, едва сдерживаясь от того, чтобы не послать эту женщину к чёртовой матери. Вытащить Кёрли на прогулку после этого — отдельный труд. И она искренне ненавидит недалёких людей, которые понятия не имеют, как сложно другим выйти на улицу. Им приходится сместить прогулки на более позднее время и искать немноголюдные места, чтобы Кёрли гулял без маски и очков. И не бояться, что напугает какого-то ребёнка или барышню. Поэтому он ворчит и злится почти перед каждой прогулкой, которая не после захода солнца, и сливает пассивную агрессию в виде молчания и отрицания того, что он злится или что его это задело. Иногда он язвит и чёрно шутит над собой и положением, а после ему стыдно перед ней, и остаток сил от злости он тратит на извинения. — Иногда я просто... не успеваю заметить, когда что-то идёт не так. Или засыпаю на ровном месте, потому что прикрываю глаза на секунду. И чаще всего что-то случится именно в такие моменты. Я имею в виду — я стараюсь дать ему личного пространства, изобретая то или это, чтобы он не чувствовал себя зависимым. Но... но это порой заходит в минус нам обоим, потому что он... молчит. Он почти всегда молчит, когда ему что-то нужно. Я имею в виду, только недавно он согласился принимать помощь с частью в уборной, и... тоже через раз. Но всё остальное время... — Её лицо морщится, словно от зубной боли. Проведя ладонью по лицу, она вздыхает. — И... и я устаю. Правда устаю, хотя и сплю по восемь часов, и имею отдых во время, когда домашние дела сделаны, а лекарство принято. Это примерно... четыре часа в общей сложности. Но я... постоянно просыпаюсь или ворочаюсь, пока не устану и не пойду бродить по дому. И его это чаще всего тревожит, если он спит. — Но на самом деле, частой причиной пробуждения у неё является не совсем бессонница. Квартира у Кёрли — что надо, сделана в лучшем виде. Случается такое нечасто, но она может слышать, как он шипит от боли посреди ночи, как задыхается от кошмара в недолгом сне и как он плачет. Он не делает это слишком громко — просто она уже знает, как это услышать, даже если Гранд делает это в две подушки. Это ощущается чем-то извращённым, потому что нормальные люди не слышат всё в мелочах. Но Аня — слышит. Кёрли — сердце этого дома, как и бывшее сердце корабля, и его боль — боль этого места. И это ужасно, потому что всё, что она может — это взять под контроль съёжившийся желудок и поднять своё ватное тело, чтобы пойти и проверить. К тому моменту она уже проснётся, потому что уснуть иногда не получается — чтобы не слышать. Это особенно страшно — первые разы — идти по тёмному коридору на звук всхлипов и стонов, которые не такие громкие, как на «Тулпаре», но в тот момент, в оглушительной тишине, Аня может слышать только их и тиканье часов. От каждого их щелчка у неё ёкает сердце, отдаваясь ударом в горло. Иногда — увидеть Кёрли одетым, и с кожей — тяжелее, чем без. Потому что тогда её мозг бьёт тревогу, вопя о том, что перед ней сознательный и живой человек. Хрупкий человек. Его кожа тонкая — как сахарная бумага. Она трогает его уйму раз на протяжении дня, но ночью это всегда сложнее. Эти два шага от её спальни к его кажутся бесконечностью, а с тем, что в коридоре нет окон — это ещё больше похоже на корабль. Первые дни — это просто боль от крепатуры, которую Кёрли путает с агонией после ожогов, и больше пугается, нежели страдает. Но это не делает его менее несчастным. Более жутко — когда фантомная боль хватает конечность, и ту невозможно привести в чувство. Отчего они оба впервые наблюдают, как бедро или рука могут дёргаться без перерыва, даже если их держать крепко прижатыми к телу. Гранда пугает отсутствие контроля над телом, но сделать с этим сию секунду ничего нельзя. И это адски больно. Аня справляется с этим только растиранием культи, которую поразило болью. И в моменте Кёрли не жалуется и не пытается вырваться от стыда. Он шипит и жмурится, скрипя зубами так сильно, что ей страшно — как бы он их не раскрошил. Страшнее судорог — только когда Кёрли в беспамятстве или не в состоянии, чтобы принять лекарства самостоятельно. Это нельзя назвать чем-то конкретным. Возможно, его мозг периодически «помнит», что с ним случилось, и отдаёт импульсы в тело. Возможно, это просто приступы. Тем не менее, это не меняет неприятности того, чем ей приходится заниматься в таком случае. И тогда приходится включать худшую версию себя, а также рисковать пальцами, пока те уложат таблетку ему в рот и помогут выпить воды. Больнее — видеть, как он снова начинает бояться рук, или вжиматься в постель, пытаясь избежать её пальцев. Он не видит её в этот момент. Уже утром он не будет её бояться. Скорее всего, Кёрли даже не вспомнит, как ему было плохо. Он будет немного подавлен, но недолго. Но ночью... ночью он вынужден вернуться в прошлое. А она — вынуждена не слышать несвязного бормотания, которое умоляет её прекратить. Жалобно, на грани веры в её человечность, спутанное крючком кошмара: «Нет, нет, нет» или «Хватит, я не могу, прекрати. Пожалуйста». Не слышать этого — и продолжать. Чувствовать пальцами его слюну, как сжимаются его челюсти, и как он удушливо стонет, заглушённый её рукой. Если взглянуть в его целый глаз в этот момент — всё в ней оборвётся, упадёт куда-то в пропасть, где она отрицает всё происходящее. И всё это — для того, чтобы после беззвучно намочить слезами подушку у себя в комнате, чувствуя небывалое отвращение к тому, что она только что сделала. Даже если это было во благо, и Гранд смог уснуть. Самым мерзким в том, чтобы быть сиделкой, оказалось вовсе не уборкой или готовкой. Даже не помощь с купанием или одеждой. А то, что периодически она должна его мучать, чтобы дать облегчение. Ударить — чтобы после приласкать. И с тем, как он горько заливается слезами ночью, так же ярко он будет улыбаться днём, когда сможет сам нагреть себе еду или приготовить им нехитрый завтрак в виде тостов с джемом и чаем. — Иногда... я просто чувствую себя садисткой. Я знаю, что я не делаю ничего плохого, и он... он понимает. Но каждый раз, когда он доводит себя до этого состояния, или когда это просто случается, я... я не знаю. Я чувствую себя ужасно. Я не хочу его заставлять. Не хочу, чтобы... чтобы снова всё было так. — Ей нужно время, чтобы проплакаться от накатившей жалости к самой себе и Кёрли. Возможно, если бы она не знала его до аварии — это не было бы так больно. Но она знала. И эти воспоминания преследуют её постоянно. То, кем он был и кем стал — это огромный контраст, который бьёт её в самое солнечное сплетение, выбивая воздух из лёгких. За рекордные сроки капитан потерял свой прежний облик на глазах. Возможно, она ожидала чего-то другого, когда увидела результат операций — что это вернёт его прежнего. Но это было не так. — Я не могу понять, почему всё стало таким. Когда я была на корабле — я жила в разы хуже, чем сейчас. Мы могли умереть там — от голода и обезвоживания, или когда бы кончился кислород. Но теперь — никаких рисков нет. Максимум — что я не поступлю опять в медицинский, или суд пройдёт не в нашу пользу. Но это далеко. А сейчас... я не знаю, как быть. Я делала гораздо более сложные задачи. Теперь я не делаю и половины, ведь... Кёрли настойчив. И он... он постоянно хочет ходить или... п-ползать сам... — С его дрожащих губ срывается немного нервный смешок, который заставляет криво улыбнуться. Потому что на ум сразу приходит вид того, как он резво научился перескакивать с пола на диван или так же быстро менять дислокацию, пусть и неловко в некоторых моментах. Он часто падал, врезался в углы квартиры, тумбочек и столов. Даже если его это расстраивало — он почти не показывал этого. Кёрли не был тем человеком, который хандрил и просто лежал. На самом деле, он был даже очень активным и вечно чем-то занятым. Он продолжал уборку в доме, пробовал готовить, искать работу, организовывать себе выплаты и многое другое. Он действительно... старался вернуться в прежнее русло. И это не могло не радовать. Девушка вздыхает, отстраняясь от колена, и устало опирается о спинку дивана, укладывая затылок на быльце. Она глубоко делает вдох и выдох, прежде чем приоткрыть веки и взглянуть в потолок. Ей не хочется жаловаться. Не хочется выставлять Кёрли деспотом или кем похуже, а себя — бедным и несчастным человеком. Но периодически это злит, расстраивает достаточно, чтобы, лёжа в постели, она сомневалась в своём решении. — Всё остальное время мне приходится быть начеку, Хоуп. Потому что в последнее время у него особо сильные судороги, и он не может расслабиться ужасно долго. Это может длиться пару секунд или минут, но после этого ему по-прежнему больно. Иногда это может повторяться через пару часов. У него хроническая бессонница, и он не сказал об этом ни слова, пока я не узнала, что он не высыпается и может уснуть прямо на терапии. —