Рутинная забота, облако и начинался новый день. Вариант 6, злорадство.

В каком-то смысле это время можно было назвать приятным. Чтобы погрузиться в рутину — нужно для начала её организовать и придумать, что делать с количеством обязанностей, которые встали перед ней, — а это было достаточно сложно. Опыт прошлых лет помогал в этом, хотя её мать не имела такого большого спектра потребностей, как Кёрли. Но нельзя сказать, что это не сыграло важную роль в том, чтобы она научилась планировать день и всё остальное. Даже после выписки из больницы Гранд нуждался в достаточно большом списке медикаментов, которые должен был получать разными путями. Его иммунитет был слабым, а питание — очень требовательным, поскольку приём большого количества обезболивающего и уймы антибиотиков не приносил пользы его внутренностям. Сильно тормозило процесс и то, что сам капитан по натуре — очень привередлив в еде. Это оказалось далеко не шуткой, особенно у него дома. Какая-то еда ему не нравилась из-за текстуры, какая-то — просто потому, что не являлась достаточно питательной или полезной по своему существу. Нет, он не третировал её какими-либо невыполнимыми рецептами. На самом деле, Ане периодически казалось, что он может съесть что угодно, если это готовит она — даже если оно сгорело или недосолено. Но это было бы слишком жестоко, от чего девушка пыталась совершенствовать навыки готовки, отдав часть несложных и неопасных задач Кёрли, который неизбежно хотел принимать участие в чём бы то ни было. И периодически это добавляло им обоим больше времени к уборке. Разбитые стаканы, пролитые жидкости, рассыпанная мука и крупы, перевёрнутая кастрюля — иногда с содержимым их ужина или обеда. С тем, сколько капитан разбил собственной посуды в попытках поухаживать или помочь, — прошлый сервиз был даже не половиной от этого. Его протезы были не многофункциональны, имели погрешности, а также не были рассчитаны на ловкость. Поэтому к беспорядку добавлялось иногда и переодевание с купанием. Таким образом, случалось так, что в ванную они ходили по три-четыре раза в день. — Наклоните голову ниже. Да, вот так. — С глазом аккуратно. Он у меня один. — В следующий раз просто скажите, что не можете достать… Её ладонь плавно смывает муку с щёк и лба, пока они оба сильно наклонились над душем, чтобы смыть это без полноценного купания. Гранд чихает, потом снова, снова и снова — потому что частицы муки попали и в нос, и рядом, вызывая приступы чихания и заставляя единственный глаз слезиться, пока его промывают водой. С отросшими, хоть и короткими волосами, было не легче. Муку приходится по максимуму стряхнуть, а остальное — смывать вручную, слыша невнятное бурчание на то, что вода и мука попадают в рот, и это горько. Довольно скоро выясняется, что Гранд ворчлив. Он ворчит утром, когда его будят, ворчит в душе, ворчит на кухне и ворчит, когда ползает по дому, игнорируя существование инвалидного кресла. Иногда сложно разобрать, чем именно он недоволен, но чаще всего — своей жизнью и неприятным положением. Это никак не касается её напрямую — по крайней мере, он не говорит ничего плохого о её готовке или старании в быту. Чаще всего он просто ругается на то, что не может что-то найти, взять, перевернуться или встать. Проговаривает он это сам себе — то ли упрекая, то ли констатируя факт неудовлетворения. Кёрли объясняет это примерно со второго или третьего раза, когда видит, что её это волнует. А видит он это неприятно хорошо и часто, отмечая сразу, когда она нервничает. Аню это нервирует — поэтому она нервничает молча, не зная, как ещё можно спрятать это, если он уже может читать язык её жестов. Тем не менее, при ней ворчат немного меньше — или объясняют внятно, что не так. И это уже можно считать огромным прогрессом, учитывая, что прямо говорить капитан умеет ужасно плохо. Достаточно, чтобы первую неделю они оба вспоминали со стыдом ещё годы вперёд. Его гордость стабильно вводила его в самые неловкие положения. Такое, как это, — было просто каплей в море. — О, не знала, что регенерированная кожа будет иметь волосы и на лице тоже. Протирая его голову полотенцем, Аня обнаруживает ещё не сильно заметные, но светлые точки на щеках и подбородке. Они, очевидно, плешивые — потому что где-то прерываются, а где-то идут кругами, что сразу ставит крест на бороде, если бы он когда-то хотел её снова отрастить. На голове ситуация немногим лучше — где-то волосы растут медленнее, от чего это выглядит куцо, и когда-нибудь придётся это ровнять, чтобы выглядело аккуратно. Очевидно, не стоит рассчитывать на те же яркие кудри золотого пшена: уже сейчас волосы у Кёрли жёсткие и словно более тусклые, чем прежде. На линии кожи, которая пошла более неровно и немного другого цвета — чуть более розовая, чем остальная часть лица, — волосы и вовсе редеют, словно очерчивая пальцы руки, как если бы кто-то дал мужчине крупную затрещину огнём. Гранд смиряет себя в зеркале немного покрасневшим глазом, прежде чем рассеянно пожать плечами. Очевидно, в клинике ничего не прогнозировали — ведь на каждом человеке всё было индивидуально, однако и радостной новостью это не назвать. Бриться сам он всё равно не сможет. Аня просто не даст ему держать что-то острое рядом с лицом — особенно протезами. — Поможешь мне чуть позже с бритьём? — Ему кивают в отражении и, отдав рубашку, помогают вернуться на коляске обратно на кухню, где они вместе убирают рассыпанную муку, из которой собирались печь печенье по какому-то максимально нежному рецепту — что уже предсказывало его немногокрасочные вкусы. Однако есть детское печенье вторую неделю подряд ему просто не позволяла ни совесть, ни гордость. Их жизнь наполнена невероятным количеством плюсов, услышав которые, почти любой человек может ей сказать: это не работа, а сказка! Ведь, исходя из её редких контактов с другими сиделками, совершенно немногие люди включают в работу покупку еды и многого другого. График их более строгий, а отношения — мягко говоря, натянутые. Хуже всем тем, кто работал с пожилыми людьми, которые страдали Альцгеймером. Иногда, не вдаваясь в имена и подробности, Аня рассказывает особенно впечатлившие ситуации, на которые у мужчины всегда поднимаются брови. С ней он узнаёт новые аспекты жизни, с которыми до этого не сталкивался, предпочитая игнорировать. — Если у меня такое обнаружат — застрели меня. Он хмыкает, покачивая головой, пока его протез пытается справиться с тем, чтобы зачерпнуть ложкой кашу. Относительно недавно спектр его возможностей с едой стал шире, и теперь её помощь была нужна крайне редко. Ей остаётся только промолчать, перебирая вилкой листья салата у себя в тарелке. Она бы не смогла это сделать, даже если бы такова была его последняя воля. Возможно, мужчина и сам понимает это — с тем, что его нахождение тут уже тому доказательство. Но на каждый из плюсов приходился достаточно большой минус. Чаще всего — которые Аня обсуждала с своим психологом, не углубляясь в подробности, но достаточно честно признавая, что нуждается в дельном совете, как это решить. Ведь часть вопросов была слишком деликатной, чтобы донимать ими Кёрли. Этот негативный список был намного длиннее того, в котором она описывала бы все плюсы работы сиделкой. Большая часть этих жалоб была на здоровье. Кёрли набирал в весе. Это было, несомненно, чудесно — видеть, как его тело всё меньше походит на узника концлагеря, приносит неописуемое облегчение. А вместе с ним — нестерпимые боли в пояснице и руках вечером. Особенно тяжело, когда её руки и ноги наливаются свинцом, от чего даже подняться в уборную — достаточно тяжко. И пускай Гранд уже может выполнять большую часть действий сам, он неизменно нуждается в помощи в оставшемся — в том, в чём ему ещё не хватает сил и ловкости или в том, что он не может делать из-за крепатуры. Также это касается поднятия тяжёлых вещей, переноса инвалидной коляски, передвижения мебели время от времени и перевозки её вещей, которых неумолимо становилось тут больше. Неприятно признать, но капитан оказался прав, когда сказал, что ей будет недостаточно того, что она привезла вместе с Свонси. Это оказалось правдой, стоило ей в первый же вечер сесть за учебники или начать искать средства по уходу за кожей. Оказывается, собираться в спешке было плохой идеей. И это плавно перерастает в то, что Аня ловит себя на одной мысли, которую трудно отнести к хорошей или плохой. Она обживает пространство вокруг. Это сложно заметить, когда полностью занят планировкой лекарств или идеями для готовки еды. Но это можно почувствовать, когда она будет стоять с стопкой книг и не знать, куда их притулить — ведь гостевого шкафа ей уже мало. Поэтому книги ещё долго лежат у неё под кроватью или на столе, занимая почти всё немногочисленное пространство комнаты, которую Аня заняла. Но всё чаще она находится за её пределами: привязывается к балкону и мягкому креслу, которое висит на цепи. Облюбовав небольшую вмятину на диване в гостиной, а также засиживаясь на кухне, пока читает и пьёт там чай. Она то и дело забывает чехол от очков на всех поверхностях, и Гранд всегда ставит его на видное ей место. Со временем капитан разбирает для неё шкафы и полки в гостиной, которые заняты его литературой или книгами Джеймса, следы которого тут буквально везде. Поначалу они — всюду, стоя в виде личных вещей. Таких как кружки, тетради и книги, резиновые тапочки, халат в ванной, уйма одежды, которая лежала где-то в гостиной, средств личной гигиены и много чего ещё. Но со временем отпечатков Грея всё меньше. Его вещи переезжают поначалу в коробку, а после — либо в мусор, либо в его бывшую спальню, до которой ни у кого из них нет желания и сил добираться, чтобы убрать. В каком-то роде они оба обходят закрытую дверь стороной, игнорируя существование ещё одной комнаты. Сколько ещё будет та существовать как музей имени Джеймса — Аня предполагать не решалась, как и спрашивать Гранда о его дальнейших планах. Обсуждать бывшего пилота не хотелось никому. Ставить свои вещи на место его — ощущается чем-то злорадным и приятным, хотя Аня никогда не признает этого даже себе. В конце концов, они никогда ни за что с ним не соревновались, поэтому это чувство абсолютно неуместно. Она вытесняет дух Грея незаметно, до тех пор, пока не становится очевидно, что в квартире живёт женщина-медик. Происходит это до того быстро, что кажется почти естественным, а также по-своему неловким. Она не может представить себе день, когда ей скажут поубавить аппетиты, потому что такие мысли неизменно вызывали стыд и желание немедленно сузить своё пространство до одной комнаты. Что безумно встревожило Кёрли однажды, после чего он попросил не делать так больше — ведь она вполне может занимать пространства столько, сколько ей нужно. Это было не так очевидно при входе, но это можно заметить по пушистым тапочкам-кроликам в прихожей, заколкам на тумбе, запаху духов от Calvin Klein — Euphoria, женскому приталенному пальто на вешалке, уйме книг по медицине на полках шкафа в гостиной, которые теперь соревнуются по толщине с книгами по космосу и строению кораблей, а также паре новых растений, которые они покупают совершенно спонтанно, вводя её в огромное смущение. Таким образом, к фикусу Кёрли у них появился скромный куст лаванды. Аня оправдывала его покупку всю дорогу до дома, то и дело опуская взгляд на колени мужчины, где стоял горшок с растением, которое придерживали протезы. — Лаванда — очень полезное растение, с неё можно делать чай, отпугивать моль. О, ещё можно делать масло и использовать его для кожи... Кёрли улыбнулся — что заметно по складкам на его щеках, которые видно даже со спины. — А можно просто любоваться... Но я пойму, если ты захочешь с ней сделать то, что считаешь нужным. И Аня кивает, плавно толкая коляску быстрее. Настоящие сложности наступают всегда ночью. Это всегда так, как показывала практика — особенно с болеющими людьми. К огромной досаде, у них обоих возвращается бессонница и кошмары, которые прекратились относительно недавно, успокоенные таблетками и режимом в больнице. Однако, оказавшись в доме, уснуть оказывается гораздо сложнее, даже если они оба вымотались за день. За Кёрли она замечает это далеко не сразу, ведь, ворочаясь у себя в постели, а после выходя на балкон, чтобы подышать, Аня не может знать, что мужчина долго лежит в постели — просто с закрытыми глазами, но без сна. Выясняется это только тогда, когда она просыпается от бубнения телевизора в гостиной. Поначалу это пугает — пугает достаточно, ведь кто может смотреть телевизор посреди ночи? Ей едва хватает сил в ногах и руках, чтобы встать и проверить это, прежде чем обнаружить, что Гранд — может. Он спит, немного запрокинув голову на диване и приоткрыв рот, пока по его лицу пляшут разные цвета от экрана, на котором крутят уже бог знает что — в отличие от того, что он начинал смотреть. Это сбивает с толку и списывается на случайность. Однако со временем они оба сидят на диване, дремая неглубоким сном под бубнеж рекламы кофе. Во всяком случае, телевизор хорошо работает в замену ночника, на который у неё не хватает смелости, чтобы купить и поставить у себя в комнате. Гранд никогда не подходил к её пространству — тем более что не делает обысков или проверок, но лишь от мысли, что он случайно увидит у неё ночник или гирлянды, живот скручивает чувством стыда. Диван у Кёрли большой, поэтому, занимая противоположные углы, они молча смотрят какое-нибудь бестолковое шоу, документальные фильмы, пока веки не тяжелеют, а тело не обмякает на диване. На утро у них обоих всегда болит голова от фонового шума, а настроение что-то делать падает до нижней своей точки.