Часть I. Переписать звезды. Пролог

      Чего ожидают люди в момент, когда вонзают себе в горло нож, пускают кровь из вен, прыгают с крыши? В тот момент, когда чувствуют как с каждым ударом сердца, толчком крови, их покидает жизнь? Как по мне, так явно не того, чтобы на секунду окунувшись в блаженную тьму, в следующее мгновение вновь оказаться ослепленными светом мира живых. И, тем не менее, меня ждало именно это.       Глаза резко распахиваются, а горло и грудь пронзает чудовищная боль от резкого вдоха. Вдоха? Нет — от чертовой интубационной трубки аппарата ИВЛ в моем горле. Приглушенный свет ослепляет не хуже полуденного солнца, а все тело слово превратилось в оболочку набитую пудингом.       Глаза лихорадочно бродят из стороны в сторону, пытаясь выцепить хоть какие-то образы сквозь ослепляющий мрак и слезную пелену. И, в конце концов, перед взором предстает незнакомая комната, хотя скорее палата. Но не успевает меня сразить пораженческое отчаяние, как приходит осознание, что в том месте, где мне довелось жить, таких палат никогда не было и не должно было быть в обозримом будущем.       Взгляд ловит в окне, за которым уже развернулась кромешная тьма отблеск приглушенного света, который заставляет отражаться пространство комнаты, создавая практически портал в зазеркалье.       Мысли текут до неприличного вяло, будто под самыми убойными нейролептиками, тягуче–медленно, даже когда взгляд фокусируется на девушке в отражении, пока руки пытаются выдернуть трубку из горла с сопротивлением и болью, наверняка что–нибудь повреждая, в то же время как с них слетают капельница и пульсоксиметр, а манжета тонометра натягивается с жалобным звуком.       Бледная, обветренная, усыпанная небольшим количеством веснушек кожа, большие миндалевидные ланьи глаза и спутанная копна длинных темных волос. Даже в полусидячем положении разница между моими ростом и телосложением и фигурой загадочной незнакомки в отражении до неприличного очевидна: я то точно была пониже и более болезненно худой, не говоря уже о совершенно иных цвете волос и глаз. Пальцы непроизвольно дотрагиваются до большой медицинской повязки, расположившейся на левой стороне шеи, явно призванной скрыть рану, и я даже могла предположить какую именно.       Кончики пальцев скользят по поверхности пластыря, а после резко сдергивают, заставляя сжать зубы на трубке и оставляя на коже россыпь пурпуры. Глаза до ощутимой рези впиваются в злосчастное отражение, в боязни или надежде, что все станет более ясным.       Вопрос «как?» звучит в голове оглушительно громко.       Мне нет дела до наконец-то явившихся на пищание аппаратуры медсестер и врачей. Их восклицания и вопросы, навязчивое мельтешение просто неспособны пробиться сквозь оглушительный грохот бьющихся мыслей.       Шрам совсем не такой, нет, в этом моя уверенность была непоколебимой. Я точно помню, как нанесла не вертикальный, но косой разрез под острым углом, стремясь рассечь артерию как можно сильнее, чтобы точно нельзя было спасти, а вот у незнакомки в отражении шрам расположен абсолютно горизонтально, таким образом, что она точно не могла нанести его сама себе.       Агонизирующий мозг пытается объяснить это логически, но не может. Все это похоже на злой подлый розыгрыш. Мне остается лишь упорно продолжать тупо пялиться на отражение, на гребаное чужое отражение, и чувствовать накатывающую головную боль и тошноту, позволяя окружающему медперсоналу делать что–то, что в итоге приводит меня обратно в лежачее положение, и вскоре я уже вновь проваливаюсь в столь желанные объятия тьмы.

***

      Вот уже как неделю я окончательно пришла в себя — нахожусь в трезвой памяти, не совсем, видимо, здравом уме и явно чужом теле.       Повезло, что во время комы моего нового тела — господи, как стремно звучит — медперсонал больницы, в которой оно содержалось, удосужился хоть немного им заниматься, так что мне удалось избежать болезненных пролежней и контрактур, хотя отлежалось тело все равно знатно, несмотря на то, что как мне любезно пояснили, в коме я находилась чуть больше двух недель.       Несколько дней меня еще подержали в больнице общего типа, прежде чем вынести твердый вердикт «пациент скорее жив, чем мертв; идет на поправку» и с чистой душой отправить меня в… гребаную психиатрическую клинику.       Да, конечно, в каком-то смысле грех было жаловаться: в отличие от обычного желтого дома моего родного мира, в котором мне не посчастливилось пребывать однажды недолгое время, психиатрическое учреждение Порт–Хейвен было практически санаторием, но это если только забыть о том факте, что оно все равно было лечебницей. С гребаными веселыми таблетками и отшибленными докторами.       Спустя столько времени, я вынуждено осознала и даже частично смирилась с тем, куда меня занесло: мир, в котором происходили события сериала Ганнибал от NBC, прямёхонько в тело не главной, но определенно весьма значимой героини — Эбигейл Хоббс. Дочери серийного маньяка, опытной охотницы, «папочкиной радости». Ну и поскольку внятного и адекватного объяснения произошедшему не предвидится, то остается списывать все на козни Макаронного Монстра и происки Великой Силы, иначе можно сойти с ума, пытаясь постичь непостижимое, а для этого было еще рановато.       Не ясно почему, но перспектива прожить жизнь длиною в несколько месяцев, и закончить, захлебываясь кровью (снова) на полу в шикарной Ганнибаловой кухне (а вот это уже впервые), мне почему–то не казалась такой уж радужной. Более того, не иначе как под влиянием веселых таблеток (плевать, что я их сплевывала, предварительно спрятав за щекой) я начала всерьез задумываться о том, что от жизни я хочу не только ее прекращения (вот ведь ирония).       Совсем не факт, учитывая все то, что по идее должно произойти усилиями местных одиозных личностей, что мне удастся «переписать звезды», но я определенно не собираюсь следовать прописанному сценарию. Конечно, все это все еще может быть просто предсмертной агонией мозга, но… плевать. Я и так уже достаточно времени просыпалась и засыпала с мыслью, что эта безумная галлюцинация прекратиться. Но все оставалось неизменным.       В окружении постных больничных стен, спертого воздуха и не слишком буйных пациентов у меня было предостаточно времени, чтобы все обдумать и сформировать еще может быть и не детальный и не проработанный, но все же План. Именно так, с большой буквы. И, в общем–то, все было достаточно просто: выбраться из дурки, раздобыть деньжат, как-нибудь отмазаться от прилипчивого параноика Кроуфорда и ФБР, а после ускользнуть куда–нибудь подальше, предпочтительно на другой континент. И, желательно, все это проделать со всеми подобающими официозом и законностью, то бишь в качестве полноправного вменяемого невиновного гражданина.       Почему не остаться и не ввязаться во весь намечающийся беспредел? Пожалуй, как минимум потому, что даже если не вспоминать о том, что меня должны убить, причем еще и ни за что, то никто из персонажей сериала не остался невредимым: кто-то умер, а кто-то был исполосован шрамами и покалечен, как эмоционально, так и физически. А поскольку для меня теперь внезапно стало важным сохранить свою жизнь, то и сберечь все части тела, в том числе пальцы и уши, также было немаловажным. Еще, конечно, желательно и содержимое черепушки, но это уже вряд ли возможно.       Так что, несмотря на то, что мое «знание будущего» и каких-то мелочей об окружающих людях могло значительно мне помочь, пренебрегать осторожностью в своих действиях и разговорах было бы несусветной глупостью. Впрочем, вот тут как раз мне на руку могла сыграть моя пусть и не продлившаяся долго, но имевшая место быть кома. В конце концов, это состояние почти всегда имело последствия в виде амнезии, афазии и двигательных нарушений, иногда сохраняющихся на всю жизнь. Итак, по крайней мере, было на что списать внезапные отсутствие памяти (а из жизни Эбигейл я помнила только жалкие кусочки, показанные в сериале; память самой девушки мне видимо зажали), запинки в речи, когда сквозь все еще непривычную мне американскую речь пытались прорваться слова из моего родного языка, и, конечно, попроси меня кто сейчас воспользоваться охотничьим ружьем или даже ножом, и я вряд ли даже смогу взяться за них с правильной стороны.       Но, что ж, настоящее волшебство — это вера в себя. И когда тебе это удается, то удается и все остальное.