Сизифов труд

      Итак, вот оно. Началось.       Очередное смурое утро знаменуется появлением Доктора Аланы Блум. Все как в сериале: средних лет, цветущая женщина, явившаяся не с пустыми руками.       – Здравствуй. Я Алана Блум, – доктор небрежно оставляет фирменные пакеты с одеждой и какими-то мелочами на полу, пододвигает стул к кровати и грациозно занимает место, поправляя юбку платья.       Что ж, вот он, мой выход. Сейчас главное не сболтнуть что-нибудь вроде: «а вы в курсе, что частенько перекусываете человечиной?» или «не хотите ли поговорить о спасителе нашем…». Слишком уж часто я начинаю нести полную ахинею, когда волнуюсь. Первые несколько фраз выходят как по шаблону: психиатр, родители, похороны, и это ощущается так неловко, словно я читаю с листочка или телесуфлера в какой-то нелепой постановке, и только пристальный, анализирующий взгляд женщины передо мной не дает расслабиться ни на секунду. Да и к тому же, пришло время нарушить сценарий и пустить события в новое русло.       – … помню лишь… смутно. И точно не хочу обсуждать это с ними, – зрительный контакт привычно обжигает и отдает покалыванием в затылке, так что приходиться уделить больше внимания макушке и ушам. – Не уверена, что вообще готова обсуждать это…       – Конечно, может быть не сейчас, но… поговорить о произошедшем с тобой, с твоей семьей – необходимый этап исцеления, – замечает Алана.       К счастью, придумывать как соскочить с неудобной темы даже не приходиться, сценарий мне в помощь. Я будто бы невзначай скашиваю глаза на ряд пакетов, которые доктор ранее оставила у постели. – А… это что? Мы перебрасываемся еще несколькими короткими репликами о музыке и подарочных карточках, прежде чем мне удается состроить убедительную измученную гримасу, которую участливая доктор Блум не может проигнорировать, и вскоре она уже покидает палату, и попрощались мы, как мне показалось, на весьма неплохой ноте.       Что ж, теперь остается только надеется, что в последующем разговоре с Джеком Кроуфордом, Алана опишет иной портрет Эбигейл Хоббс, чем то было в сериале: не практичную манипуляторшу, но измученную, сломленную, запутавшуюся жертву. В конце концов, мне не то чтобы пришлось особо играть этот образ – достаточно было припомнить все те неприятности, которые привели меня к тому, что я сейчас имею.       Так или иначе, пока пути осуществления этого шага, конечно, видятся смутно, но для дальнейшего продвижения к цели мне определенно нужно сменить психиатра. Алана Блум не то чтобы была «плохой», скорее… неподходящей. И немного раздражающей. По крайней мере, такой я воспринимала в первых двух сезонах сериала.       Мне нужно было получить статус вменяемой и дееспособной, и покинуть эти неприветливые стены, причем, чем скорее, тем лучше. И желательно чтобы тот, кого мне нужно было убеждать в состоятельности моего психического здоровья, был не так близок с ФБР и не столь легко прогибался под хотелки Кроуфорда, как Алана.       У меня даже уже был весьма неплохой вариант, но это подождет до момента, когда я буду точно знать, каким образом это провернуть.       А пока что стоило приготовиться сразу к двум малоприятным визитам: небезызвестной рыжей журналистки и дуэту из ФБР. К сожалению, мне вряд ли удастся избежать хоть что-то из этого.

***

      – … он работает на ФБР, но… он не из ФБР. Он ловит сумасшедших, потому что умеет думать как они. Он сам – сумасшедший.       Упс. Неловко получилось.       Размышления о том, что сказать и как себя вести в предстоящих разговорах заняли у меня весь остаток дня, всю ночь и последующее утро. И отняли приличный процент нервных клеток. Я совсем не спала, и совсем немного тихо поистерила в подушку, так что выглядела достаточно миловидно, чтобы изображение можно было без какой-либо дополнительной обработки помещать на баннеры с антинаркоманской социальной рекламой. В конечном итоге мои умственные силы были слишком истощены, чтобы думать вообще, так что приходилось импровизировать (опять).       Было довольно приятно практически в открытую назвать Фредерику Лаундс лгуньей (этой даме я тоже не слишком–то симпатизировала), а затем просто, по сути, тянуть время стеснительными, жалостливыми ужимками. Хотя я так и не поняла, что же меня толкнуло задать конкретный, сценарный вопрос, когда, в отличие от Фредди, я довольно ясно расслышала три пары приближающихся шагов. Может быть, природная тяга ко всякого рода драме.       Несколько секунд, пока Специальный агент Грэм и Доктор Лектер возились с Фредди и выставляли ее прочь, дали мне достаточно (кого я обманываю, конечно недостаточно) времени чтобы сделать пару вдохов и вдоволь поглазеть на икон сериала, прежде чем опять опустить взгляд и состроить печальное, смиренное лицо.       – Ты много дней провела в постели… может, пройдемся? – о, да. Вот оно. Все эти танцы с бубном стоили того, чтобы хотя бы ненадолго выбраться из четырех стен и нормально размять ноги. Не думала, что когда-нибудь буду скучать по чему-то такому простому как свежий воздух.       Да уж, конечно, чего и стоило ожидать, прогулка на ослабленных общим истощением и временем, проведенным в коме, ногах не вышла слишком уж продолжительной. К тому же эти постоянные случайные прикосновения… настоящий кошмар для такого ярого ценителя неприкосновенности личного пространства как я.       – Твой отец был очень болен, но ты тут не причем, – утешительно бормочет Уилл, даже, похоже, желая поймать мой взгляд, когда снимает очки.       Приходиться позволить, хоть и лишь на секунду.       – Но… у всего этого… причина, по которой он совершил все это… лишь  во мне, – взгляд упирается в стеклянный потолок сада, горло сжимается и губы кривятся. Беспорядочно качаю головой на уже готовые сорваться с уст Грэма утешения и заверения, и заканчиваю мысль. – Одно для меня совершенно ясно – если бы меня не было, все эти девушки, моя мать… они были бы живы. Я не смотрю на мужчин, поэтому остается лишь предполагать о содержании их мыслей и выражении лиц, впрочем, повисшая неловкая тяжелая тишина говорит сама за себя.       – Я… я не виню вас, – приходиться все же оторвать взгляд от потолка и взглянуть на мужчину, севшего рядом, пусть и лишь на мгновение, прежде чем отвести взгляд. – За… за то, что убили его. И вам тоже не стоит. Вы… спасали жизни.       Грэму приходиться самому сформулировать и высказать мнение о том, что даже от убийства с благими намерениями все равно чувствуешь себя плохо и мучаешься от кошмаров.       – Мои кошмары очень смутные… такие же, как и… воспоминания, но это не делает их менее мучительными, – взгляд снова поднимается вверх к виднеющимся далеко в небе за стеклом облакам и отблеску тусклого солнца. – Не думаю, что со всем этим смогу вернуться… домой. Не думаю, что после всего… у меня вообще осталось место, которое можно так назвать.       Тишина и так была достаточно неловкой и тягостной, так что оба мужчины скоро ушли.       Ну что ж, казалось бы не самая, но все же весьма сложная часть позади. Вот только все самое интересное опять будет разворачиваться без моего участия.       Сейчас вроде бы Кроуфорд вместе с Грэмом, Лектером и Блум должны разглагольствовать о том, насколько будет целесообразным и полезным организовать мне возвращение домой. Алана, вероятно, будет еще более осторожна и чутка, если у меня все получилось, а вот Ганнибал, скорее всего, также будет топить за то, что небольшая шоковая терапия будет полезна для моего исцеления. И вряд ли с моим мнением будут считаться.       А там еще где–то Фредди Лаундс должна трепаться с братом одной из жертв – Николасом Бойлом, кажется?       И вот напрашивается логичный вопрос, а есть ли какой-то смысл вообще в том, что я тут плюхаюсь и верчусь как уж на сковородке?