Часть 3

Она просыпается и обнаруживает, что русал спит тоже, раскинувшись на мели. Утренний прибой играет с длинными волосами, что лежат такими же ленивыми океанскими волнами. Сирена, представляется он, еще и последняя. Мужской голос до того хриплый и пустой, что она сомневается, что это правда. Она осторожно подползает на самый берег, где вода еще немного, и оближет разбитые колени. Лазурный хвост переливается драгоценными чешуйками. Хочется прикоснуться, но она знает, что порежется. Хотя Сайлус тоже был — одни клыки да когти, но даже самое неосторожное прикосновение не несло в себе ничего, кроме нежности. Она скучает. Горе уже давно не истеричное, просто очень, очень злое. Горе уже давно лишь месть и желание, чтобы другие хотя бы на миг ощутили боль, которую она вынашивает в груди вместо дитя. Она вздыхает и опять опускает взгляд на лазурный хвост, на хитро переплетенные яркие метки, — золотые, красные и голубые, — украшающие мужское тело, и на жемчужные цепи. Не броня, а так, декорация. Все равно красиво и не отвести глаза. Она — последний дракон, а они, как известно, коллекционируют драгоценности. Русал бы восхитительно выглядел, спрятанный за стальными прутьями; она бы собирала жемчуг, что он выплакал, и заплетала себе в пряди. Она бы из чешуи, острой, как сталь, делала бы оружие. И он бы пел, каждую ночь, чтобы она уснула. Это желание внезапное и до тошнотворности ужасное; наполненное нотами одержимой жадности. — Ты пялишься. Это неприлично, — не открывая глаза, произносит русал. Засоленные уста трогает слабая улыбка. Она вздрагивает. Морок рассеивается и она отклоняется; оказывается, все это время нависала над мужскими губами. — Ты красивый, — вырывается внезапно, против воли. Даже алое око, которое она когда-то хотела вырвать и присвоить себе, манило не так сильно. Может, он действительно сирена. — Я знаю, — распахивает русал веки и она видит за ними океан, где бушует гроза. — Когда ты уже улетишь? Драконица пожимает плечами. Она уже не уверена, что хочет. … Наконец-то, удается перевоплотиться. Почти против воли, тело меняется; лопатки обрастают крыльями и, чтобы не онеметь от резкой боли, драконица бросается в небо. Из глотки вырывается рев и пламя, а не крики. Полудень она проводит, пугая корабли. Не сжигая, пока еще нет; арбалетный болт научил некой терпимости. Может быть, когда она окрепнет, то испепелит город. Она возвращается на берег; приземляется немного неловко и скидывает драконий лик. Тело опять противится и опять болит: она застревает между формами и слабо, тихо хнычет, пока баюкает собственные руки, утяжеленные когтями. Но звук приходится проглотить и плечи расправить, когда она замечает, что русал сидит между скалами. Кажется, пустынный пляж он посещает не только для того, чтобы поиздеваться, чтобы демонстративно щелкать мидиями, пока она голодает. — Ах, ты вернулась. Увы, — закатывает сирена глаза. Он медленно распутывает собственный хвост из порванной рыболовной сети. Чешуйки порвали нить, но бечевка все равно застряла между ними. Драконица опускается на нагретый за день камень и, не спрашивая, поддевает плетение сети на когти. Они работают слаженно, не обращая внимание на то, как то и дело соприкасаются ладонями. Будто это происходит не с ними; будто не она нежно скользит пальцами между и будто бы не он, в один момент, просто откидывается на камень и закидывает затылок. Чешуйки топорщатся. Она догадывается, что это означает, и отдергивает ладонь. Румянец, который опаляет щеки, красный, как кровь. Такую же, которую пролил Сайлус, и она ощущает ужасный, удушающий стыд. Тело сотрясает судорога и она перевоплощается, боясь, что лопнут кожа и кости. Морской бог шепчет тихое прости.