Часть 4

Нужно куда-то двигаться; что-то делать и что-то решать. Морской бог не желает каждый день подниматься на пустынный берег и надеятся, что драконица позабудет чужое имя. Это едва ли случится, даже если, кажется, они уже не враги, а так, лишь недруги. Горе стирает рамки между границами реальности. Где-то очень далеко, куда не проследовать, дракон и потерянная невеста тоже ищут забытье. А Рафаэль желает, чтобы девушка разрешила обнять себя. Она так много плачет, то от боли, когда застревает между формами, то от печали, что он не может ни петь, ни дышать. Все болит; метка слабо, но тянет. Пока еще не на дно, но уже очень и очень скоро. Рафаэль знает, что страдает не так сильно; ведь драконица хотя бы выглядит как любимая, которую он потерял, собственными руками против воли насадив на кинжал. Но он абсолютно точно не дракон, которого она потеряла — чье имя она зовет, когда думает, что никто не видит. Рафаэль видит все, ведь он каждый миг наблюдает; драконица бесится между скалами, как пинает песок и то воет, то рыдает. Он не может не смотреть. Глаза горят, если отвернуться. Ведь она может исчезнуть. Драконица не говорит, конечно, ничего не рассказывает, но он замечает, как она ненавидит собственные руки, как грызет ногти и как обжигает ладони о пламя. Она, кажется, тоже прервала чужую жизнь вопреки тому, чего в действительности желала. И о чем мечтала тоже, потому что он наблюдал, как она пеленала и баюкала тяжелый камень, прижимая к собственной груди. Морской бог принимает решение. Хватит разговаривать короткими, колючими фразами; хватит насмехаться и обмениваться недомолвками. Пришло время поговорить. Когда он выплывает на мель, она спит, все еще дракон, не человек. Горизонт освещают горящие корабли. Город уже так, всего лишь дымится. Океан поднимается, чтобы объять пепелище. … Голова раскалывается. Мысли жадные, кровавые, голодные. Она желает сожрать целый мир и ничего, совершенно ничего не оставить. Никто все равно не заслуживает жизни. В груди пульсирует ненависть. Драконья, звериная. И зрение застилает красная пелена; такую же, которую видел Сайлус, когда не узнавал ни голос, ни руки. Драконица всхлипывает, но плачет лавовыми ручейками. Уже нечего разрушать; она уничтожила последний город. Или, может, все же есть… Русал медленно поднимается на берег и инстинкт преобладает над чувствами. Драконица нападает. … Конечно, она сжигала корабли и голыми руками расправлялась с птицами, но он совершенно не ожидал, что драконица оскалится и выпустит зап пламени. Лава плавит камень, за которой он прячется, призывая трезубец. Все таки враги. Они сражаются день и сражаются ночь; пламя и океан смешиваются в единое целое, рождая материки. И когда наступает рассвет, русал оказывается заточенный между длинными когтями, вжатый в черный песок. Драконица набирает воздух, чтобы испепелить. Но под звериными зрачками еще есть что-то человеческое. И оскол собственного сердца все еще бьется в чешуйчатой груди. Рафаэль бросает кинжал. Еще одно оружие — собственный голос, но поет он колыбель, а не траурный гимн. Пламя застревает между уродлыми, окровавленными клыками. Узнавание медленное, узнавание болезненное. Слеза обжигает чело. Соль, не лава. И драконица скидывает с себя животный лик, и вот уже обессиленная девушка валится на мужскую грудь. Она тяжело дышит. — Рафаэль… — выдыхает любимая невеста и закрывает глаза. В смерти нет ничего прекрасного; она опять растворяется в золотую пыль. Он остается один, окружённый землями, что они породили. Океан позволяет, чтоб они остались.