Глава 11: Изоляция

      Она судорожно втянула воздух, распахивая глаза. Движение век отдавалось пульсирующей болью в затылке. Резкий свет ламп ударил по зрачкам, заставив зажмуриться и выругаться сквозь стиснутые зубы.       Больничное крыло Токийского магического колледжа. Она узнала этот потолок — белый, с едва заметной трещиной, идущей от люстры к углу. В прошлый раз она лежала здесь после Киото. В прошлый раз её тоже откачивали.       Это становится привычкой. Скоро у меня здесь будет своя постоянная койка.       Она тяжело сглотнула, ощутилось, что вместо слюны она проглотила наждачную бумагу. Взгляд с трудом сфокусировался на металлической тумбочке у кровати. Рядом с наполовину пустой капельницей лежала стопка марлевых салфеток, испачканных бледно-розовым. И рядом с ними смятая пачка сигарет. Дешёвый табак со вкусом сакуры. Тот самый запах, который преследовал её во сне, который обманул отравленное подсознание во сне. Она уже было подумала, что рехнулась и попала в Хэйан.       Анами резко дёрнулась, пытаясь сесть, но тело свело судорогой и она рухнула обратно на подушку, выдохнув сквозь стиснутые зубы сдавленное «чёрт». Тихий скрип больничного кресла заставил её замереть и медленно повернуть голову. В углу палаты, закинув ногу на ногу и спрятав руки глубоко в карманы мятого белого халата, сидела Сёко Иэири. В пальцах у неё дымилась сигарета.       — С добрым утром, — глухо и буднично произнесла Сёко, стряхивая пепел в пластиковый стаканчик, стоявший на подлокотнике. — Хотя, учитывая твой анамнез, добрым его назвать очень сложно. — Она сделала короткую затяжку, выпустила дым через нос и посмотрела на Анами с внимательностью, которая бывает только у патологоанатомов и врачей, которые слишком много раз видели, как подростки умирают на их столах. — Ты в отключке была почти сутки. Я уж думала, не выкарабкаешься.       Анами с трудом сглотнула. Воспоминания вползли в сознание: багровые глаза, ледяные пальцы Двуликого на шее и... и больше ничего. Она даже не помнила, как её сюда принесли. Не помнила, как раздели, как поставили капельницу, как зашивали раны...       — Что… что случилось? — хрипло спросила она.       Сёко глубоко затянулась, табак зашипел, прожигая фильтр. Она выпустила к потолку тонкую, прямую струйку дыма, пахнущего вишнёвой химией, которую намешали с настоящим табаком в пропорции «лишь бы не воняло».       — Критическое истощение проклятой энергии, болевой шок и сильное обезвоживание, — ровно констатировала Иэири, кивнув на наполовину пустую капельницу. Прозрачный пластик, тонкая трубочка, капля, застывшая на срезе иглы. — Всё, что могла, я сделала. Если повезёт, к вечеру будешь на ногах.       Сёко затушила сигарету о дно пластикового стаканчика, и та зашипела, выпустив последний клуб дыма. Врач прищурилась, подалась чуть вперёд, сокращая дистанцию до почти интимной.       — Но скажи мне вот что, Яроми. — Её голос стал тише, но от этого только острее. — У тебя какая-то специфическая техника? Что конкретно из тебя так тянет соки? Я видела много магов с выжженными каналами — после боя, после проклятий, после собственной глупости. Но твои… — она покачала головой. — Твои каналы выжжены почти дотла. Будто кто-то не просто взял из тебя энергию, а выскреб её ложкой, до кости. Что это было?       Анами отвела взгляд. Посмотрела на свои руки, бледные, чуть подрагивающие на серой больничной простыне. На подушечке правого пальца всё ещё алел свежий, едва затянувшийся след от укуса — она сама прокусила кожу, чтобы активировать печать. Глупо. Бесполезно. Она даже не успела ударить. А теперь лежит здесь, как мешок с мясом, и смотрит в потолок.       Сёко ждала. Но что она могла сказать? Она не могла сказать правду... Потому что она сама не донца понимала её.       — Не знаю, — тихо и безучастно ответила Анами. Она сильнее натянула на грудь жёсткое больничное одеяло, спрятав руки под него, будто это могло защитить её от следующих вопросов. — Я… ничего не помню.       Сёко долго смотрела на неё. Взгляд Иэири был абсолютно неверящим.       — Как скажешь, — наконец с холодным безразличием произнесла врач, медленно поднимаясь с кресла. Сёко сбросила пластиковый стаканчик с окурком в металлическое мусорное ведро. — Но запомни одну вещь, Яроми, — она остановилась у кровати, положила руку на металлическую спинку, и от её пальцев пошёл холод. — Если ты продолжишь выжигать свои каналы с такой скоростью, то в следующий раз я буду зашивать тебя не для лазарета, а для морга.       Анами промолчала. У неё даже страха за собственную жизнь не было.       — Сёко-сан… — голос Анами дрогнул, когда она заставила себя поднять глаза на врача. — Что с… Юджи? Итадори. Что с ним?       Иэири остановилась у самых дверей, сунув руки глубоко в карманы помятого халата.       — Изолирован в своей комнате под барьерами, — она говорила так, будто зачитывала сводку новостей. — Пока мы не поймём, как Двуликому удалось перехватить контроль над телом без поглощения очередного пальца, мальчишка будет под строгим круглосуточным надзором. Сатору и Яга сейчас как раз разбираются с этим инцидентом. Уровень угрозы подняли до максимума. Если такое повторится — решать будут не они. Придут другие люди. С другими методами.       Она нажала на ручку двери, но перед тем как выйти в коридор, бросила через плечо:       — Спи, Яроми. Восстанавливай силы. К вечеру за тобой зайдут, чтобы перевести в общежитие. Постарайся до этого времени не нажить себе новых проблем. Твой организм и так балансирует на грани.       Дверь закрылась, отрезая палату от внешнего мира. В коридоре стихли шаги. Анами осталась одна. Она бессильно откинулась на подушку. Юджи заперт. В темноте. Один. А она оказалась слишком слабой, чтобы хоть что-то изменить. Всё, что у неё было — грязная техника крови, сломанные рёбра и страх. Страх перед тем, что она никогда больше не увидит его улыбку.

***

      Анами неотрывно смотрела в окно. Небо над изогнутыми черепичными крышами Токийского колледжа истекало кровью: закат растекался по тяжёлым, свинцовым облакам багровыми разводами, до тошноты реалистично напоминая свежую гематому на избитом теле. Анами подумала, что небо болело вместе с ней.       Она не стала включать свет в палате. В подрагивающих, жидких от вечернего света очертаниях Анами то и дело мерещились насмешливые, багровые огни; всё ещё здесь, всё ещё рядом, всё ещё ждущие. Она моргнула — тени остались тенями. Но чувство чужого взгляда не прошло.       Тихие шаги в коридоре. Открылась дверь, и на пороге выросла массивная фигура. Кенто Нанами. Его строгий бежевый костюм выглядел слегка помятым на сгибах локтей. В левой руке он держал плотный крафтовый пакет. Он молча прошёл вглубь палаты, поставил пакет на металлическую тумбочку, придвинул стул и сел, сцепив пальцы в замок.       — Садись, Яроми, — сухо скомандовал он строгим голосм, от которого страшно отмахнуться.       Анами заскрежетала зубами, когда попыталась опереться на локти. Под тяжёлым, давящим взглядом мага первого ранга она заставила себя сесть, привалившись к изголовью койки. Нанами потянулся к пакету, достал пластиковый бокс, открыл крышку. Внутри лежали ровные, аккуратные треугольники онигири с лососем. Он протянул один ей.       — Ешь.       — Я не голодна, — хрипло выдавила Анами. Это была правда — желудок скручивало спазмом при одном только запахе еды. Но Нанами смотрел так, будто его не волновали её ощущения.       — Это не предложение, — холодно ответил он. — Твой организм критически истощён. Ешь.       Непослушными, дрожащими пальцами Анами взяла рисовый треугольник. Пальцы скользили по гладкой поверхности нори, она боялась, что уронит его раньше, чем донесёт до рта. Но донесла. Откусила. Анами жевала механически, не чувствуя ни рыбы, ни соли, ни водорослей.       Нанами наблюдал за ней, не выражая ни жалости, ни сочувствия.       — Выглядишь отвратительно, — ровно констатировал он, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Сёко сказала, что ты выплеснула весь свой резерв в попытке атаковать Сукуну. Глупое решение. Самоубийственное.       — Он тронул меня, — голос Анами сорвался, в глазах запекли слёзы. — Он использовал тело Юджи. Руками Юджи. А я должна была просто стоять и смотреьт? Годжо-сенсей сказал…       — Сатору Годжо — идиот, — буднично, без тени эмоций перебил её Нанами. Он поправил очки на переносице.       Анами поперхнулась рисом. Онигири выпал из пальцев, шлёпнулся на одеяло, оставив жирное пятно. Она ошарашенно уставилась на мужчину, не веря своим ушам. Маг первого ранга, один из самых уважаемых и сдержанных бойцов в их мире, только что назвал Сильнейшего идиотом. Вслух. В больничной палате. Где никто не мог это записать.       — Гениальный, сильнейший, но абсолютно безответственный эгоист, — продолжил Нанами. — Я знаю его со времен нашего собственного обучения. Знаю, как он мыслит.       — Зачем вы мне это говорите? — прошептала Анами. — Чтобы я сдалась? Чтобы поняла, что всё безнадёжно, и перестала дёргаться?       — Чтобы ты перестала вести себя как жертва обстоятельств, — жёстко ответил Нанами. Он резко подался вперёд, и его тень накрыла её целиком. — Ты возмущаешься тем, что тебя не спасли. Тем, что Годжо не предупредил. Тем, что Сукуна тебя использует. Ты ищешь справедливости там, где её не существует. В мире магов нет безопасных мест. Нет справедливости. Нет страждущих спасителей. Если продолжишь слепо полагаться на Сатору, надеяться, что Итадори вытащит тебя в последний момент, и ждать, что кто-то будет тебя оберегать — ты умрёшь. Очень быстро. И очень грязно.       Нанами поднялся, застёгивая пиджак.       — Никто не будет вытирать тебе слёзы, Яроми. Никто не будет держать за руку, когда стемнеет. У тебя есть выбор ровно из двух вариантов: либо ты берёшь ответственность за свою силу и выживаешь назло обстоятельствам, либо позволяешь им стереть себя в порошок. Выбор только за тобой. Доедай. Сёко подписала выписку, можешь спускаться в общежитие.       Он развернулся и направился к выходу. Анами осталась в полной тишине, наедине с недоеденным онигири в руке. Она смотрела на дверь, за которой исчезла его широкая спина, и не знала, плакать ей или смеяться. Или просто лечь и закрыть глаза, чтобы ничего не видеть.

***

      Она вернулась в студенческое общежитие, будто ничего и не было. Будто не лежала сутки в лазарете, будто не просыпалась под капельницей, будто не разговаривала с Нанами, который назвал Годжо идиотом. Будто весь этот день не случился. В коридорах было тихо — ни голосов Нобары, ни привычного шума телевизора из гостиной, ни Мегуми, который обычно сидел в углу с книгой, делая вид, что его здесь нет.       Вечер уже перешёл в глухую ночь. Длинные, бесконечные коридоры тонули в густом мраке.       Путь лежал мимо общей гостиной. Анами замерла у приоткрытой двери. Лунный свет выхватывал из темноты очертания старого, потертого дивана, на котором они ещё вчера сидели вчетвером, пили чай, спорили о дурацких фильмах и на минуту забывали, что они — смертники. Теперь диван был пуст.       Ей показалось, или из сумрака на неё снова смотрели четыре багровых глаза?       В кулере гостиной ещё со вчерашнего дня закончилась вода. Анами почувствовала, как пересохло в горле, но подойти к дивану, зайти в эту комнату — нет. Не сейчас. Может, никогда. Она заставила себя отвернуться и побрела дальше по коридору, придерживая левой рукой ноющие рёбра. На общую кухню. Там было пусто и проморзгло. Холодильник загудел, когда она потянула на себя дверцу, выхватывая ледяную бутылку воды с прозрачной, запотевшей поверхности. Анами прижалась к бутылке разгорячённым лбом.       Ненависть. Всепоглощающая ненависть к самой себе. Нанами был прав. Она была слабой. Вчера она даже не смогла нанести один-единственный удар. Она ненавидела себя за страх перед глазами Сукуны. Ненавидела себя за то, что не смогла защитить Юджи. За то, что не смогла даже закричать, когда его уводили. За то, что сейчас стоит здесь, прижимается лбом к холодной бутылке и не знает, как жить дальше.       Никто не будет вытирать тебе слёзы.       Анами сжала пластиковую бутылку, вода чуть не выплеснулась через горлышко. Ей нужно было запереться, спрятаться от мерещащихся в углах теней и попытаться собрать себя из кровавых осколков.       Она прошла в свою комнату, села на краю неразобранной кровати. В комнате было душно, тяжело, но открывать окно не хотелось. Она сделала медленный глоток. Ледяная вода царапнула саднящее, пересохшее горло, прошла внутрь, оставляя за собой холодную дорожку. Анами выдохнула и уставилась в пол.       Дверная ручка просто поползла вниз — медленно, словно тот, кто стоял по ту сторону, до последнего сомневался, имеет ли право войти. Словно боялся, что его не впустят.       На пороге стоял Итадори. Он был босой, в мятых домашних штанах и выцветшей футболке. Просто Итадори Юджи. Он не переступал порог.       — Тебя выпустили, — хрипло произнесла она, нарушая тишину.       — Годжо снял барьер.       Босые ступпи бесшумно коснулись пола, быстрым движением закрыл за собой дверь, отрезая свет коридора и оставляя их вдвоём в лунном полумраке.       Он остановился в паре метров от неё, на самой границе. Не ближе. Анами поставила бутылку воды на пол. Боль в боку прострелила до самых позвонков, когда она поднялась на ноги.       Ей не было страшно.       Перед ней стоял парень, который ненавидел себя сейчас больше, чем она ненавидела свою слабость. В этом они были равны.       Она шагнула к нему. Замахнулась. И ударила кулаком в грудь. Юджи даже не пошатнулся. Он не перехватил её запястье, не попытался оправдаться или отстраниться. Просто смотрел на неё сверху вниз — и принимал этот удар.       — Я даже не смогла ничего сделать, — надломленным голосом проговорила она, а затем ударила его ещё раз, уже слабее, пальцы вцепились в его футболку, комкая ткань, притягивая ближе. — Нанами-сан прав… Я жалкая. Тряпка. Я ничего не могу. Даже ударить не смогла, просто рухнула, как мешок!       Юджи резко перехватил её запястья. Его пальцы сомкнулись вокруг её тонких костей, и он не дал ей снова замахнуться. Потом сказал — прямо в лицо, она почувствовала его дыхание на своих губах:       — Замолчи. Не смей. Не смей так говорить.       Он опустил голову, пряча глаза под отросшей, спутанной чёлкой, и Анами увидела, как дрожит его нижняя губа.       — Это были мои руки, Анами, — произнёс он, голос его сломался — пополам, на куски. — Я позволил ему выйти. Я позволил ему смотреть на тебя. Прикасаться к тебе. Пить твою кровь. Я не смог его остановить. Я… — он не договорил. Не смог.       Колени Анами подогнулись. Мир качнулся, и она, наверное, упала бы, если бы Юджи не подхватил её. Его руки обхватили её за талию, прижимая к себе. Она уткнулась лбом в его ключицу, в тёплую, живую кожу.       — Я убью его, — прошептал Юджи ей в макушку. — Я сожру все двадцать пальцев, соберу их по одному, если понадобится, и сдохну вместе с ним. Он больше никогда не посмеет к тебе прикоснуться. Никогда.       Анами заплакала — наконец-то, выдохнула всё, что копилось в ней сутки, неделю, может быть, всю жизнь. Судорожно, взахлёб, глотая воздух и смачивая слезами его плечо, его футболку, его кожу. Она плакала от пережитого ужаса. Плакала от правоты Нанами. И плакала от того, что этот парень, который держал её сейчас, уже заранее приговорил себя к смерти. Ради неё.       Юджи опустился на колени, увлекая её за собой. Они осели на жёсткий пол, прямо в лунный свет, два изломанных, разбитых подростка, у которых не осталось ничего, кроме друг друга. Он укачивал её, зарывшись лицом в её спутанные волосы и молчал. Просто был рядом. Дышал. Держал.       Они держались друг за друга так отчаянно, словно пытались удержать саму жизнь.       Она резко вскинула голову. Она чувствовала его рваное, горячее дыхание на своих губах, видела каждую трещинку, каждый свежий шрам на его лице. Анами не думала. Подалась вперёд и врезалась своими губами в его; жестко и отчаянно. Юджи глухо выдохнул ей в губы, ошеломлённый её напором. Его руки инстинктивно скользнули по её спине, прижимая ближе, но Анами не собиралась отдавать контроль. Не сейчас.       Повинуясь дикому, необъяснимому инстинкту, она с силой толкнула его в грудь. Итадори послушно поддался, заваливаясь спиной на холодный пол. Анами тут же перекинула ногу, оказавшись сверху, плотно оседлав его бёдра. Сломанные рёбра под тугим медицинским корсетом заныли от резкого движения, но она наплевала на боль. Не чувствовала её. Или просто отключила, как отключают свет в комнате, из которой уходишь навсегда.       Она прижалась к нему всем весом, углубляя поцелуй. Она кусала его губы, слизывала солёную влагу с его щёк, жадно вдыхала запах его кожи. Её дрожащие пальцы вцепились в край его футболки и рывком потянули вверх. Он судорожно выдохнул, когда её прохладные ладони легли на его обнажённый живот. Она вела руками по горячей коже, исступленно очерчивая подушечками пальцев каждый кубик пресса, каждый изгиб мышц, каждое напряжение, которое пряталось под кожей. Под её пальцами билось его бешеное, перепуганное, любящее сердце.       Он сжал ладонями её талию, отвечал на поцелуй так же жадно, его язык сплетался с её, выжигая из памяти Анами всю грязь и унижение этой долгой, бесконечной ночи. Она тяжело двигалась на его бёдрах, сводя их обоих с ума от трения ткани, от близости, от невыносимого, животного желания зайти дальше — сорвать остатки одежды.       Они остановились на самом краю.       Истерзанное, перегруженное тело Анами мелко дрожало от истощения — сил не осталось даже на то, чтобы снять с него футболку до конца. Она со стоном оторвалась от его припухших, искусанных губ, выдохнула ему в лицо его же дыхание, и обессиленно уронила голову ему на грудь. Прижалась щекой к голой, горячей коже, слушая, как бешено колотится его пульс. Юджи зарылся пальцами в её волосы.       Итадори дотянулся свободной рукой до края кровати, нащупал край смятого пледа, который свисал почти до пола, и рывком стянул его вниз, накрыв их обоих.       — Я никуда не уйду, — хрипло выдохнул он в её волосы. Его пальцы намертво скомкали ткань её футболки на спине.       Анами прикрыла заплаканные глаза. Завтра этот проклятый мир снова попытается разорвать их на куски. Но до рассвета у них было несколько часов. Несколько часов тишины, темноты и тепла.