Глава 12: Осколки

      Рассвет не принес облегчения.       Свет, робко пробивался сквозь неплотно задернутые шторы. Он разрезал полумрак комнаты на пыльные полосы, выхватывая из темноты разбросанные вещи. Юджи открыл глаза и несколько минут просто лежал, замерев. Он смотрел в потолок, на котором плясали холодные, изломанные тени от голых веток деревьев. Они напоминали костлявые пальцы, тянущиеся к нему сквозь стекло.       Анами спала рядом, на полу, прижавшись к нему всем телом под тонким ворсистым пледом. Он чувствовал её мерное, чуть сбивчивое дыхание, щекочущее его ключицу. Он ощущал вес её руки, безвольно и доверчиво лежащей на его животе, чувствовал тепло её бедра, прижатого к его ноге. Ему невыносимо сильно хотелось её защитить, укрыть от всего мира, спрятать от боли и страха, которые преследовали их обоих. Спрятать от проклятий.       Спрятать от самого себя.       Взгляд Итадори медленно опустился на её шею. Кожа Анами была изуродована багрово-синими пятнами кровоподтеков. Они расползались по нежной шее узором. А чуть ниже, на самой ключице, алела рваная рана от укуса. Подсохшая за ночь кровь стянула края кожи темной, оставив на бледной шее грязные ржавые разводы.       Он ничего не мог вспомнить.       Или, вернее, он боялся вспоминать. Он сглотнул вязкую слюну, и на корне языка вдруг явственно проступил солоновато-медный привкус. Перед глазами на долю секунды вспыхнула картинка: он нависает над ней, вжимая её тонкие запястья в пол, а в ушах звенит её полный принятия стон.       — Красиво, правда?       Голос Сукуны внутри его черепной коробки прозвучал отчетливо и лениво, будто Король Проклятий сидел прямо на его плече, обдувая ухо зловонным, горячим дыханием.       — Знаешь, пацан, у тебя на удивление удобные руки для того, чтобы ломать. Сильные. Ими так легко стискивать чужое горло, чувствуя, как под пальцами бьется пульс.       Он зажмурился до цветных кругов перед глазами.       — Заткнись, — прошептал он одними губами, боясь разбудить Анами.       — А чего мы такие кислые? — Сукуна издевательски рассмеялся. — Я ведь дал тебе всё. Исполнил твои самые грязные, самые глубоко запрятанные желания. Я раззадорил её, я подготовил почву. Она была в твоих руках, такая жалкая, такая… жаждущая. Она скулила, когда я прокусил её кожу. Весь этот цирк с поцелуями на полу, вся эта щенячья нежность — ты ведь чувствовал это, Юджи?       Перед внутренним взором Итадори замелькали осколки воспоминаний. Жар её тела. Вкус крови, смешивающийся со слезами на её щеках. Невероятная, пугающая эйфория, затопившая его сознание, когда зубы сомкнулись на её ключице. Это была жажда Сукуны, его тысячелетний голод, но... тело принадлежало Юджи.       — Не смей врать себе, — промурлыкал Двуликий, словно читая его мысли. — Как твоё тело отвечало мне? Как кровь приливала к паху? Твой член ведь стоял не от жалости, верно? Тебе нравилось чувствовать её слабость.       — Перестань… — Юджи судорожно втянул воздух, стараясь не задохнуться от накатывающей тошноты. Злость и отвращение к самому себе стекались к зажатым в кулаки рукам.       — Но ты облажался, — голос Двуликого резко стал жестче, отбросив игривость. — Ты, со своей ничтожной моралью, снова полез на рожон. Ты имел такую редкую возможность, такую сладкую кровь перед собой — и просто пустил сопли. Стал сопротивляться, когда оставалось лишь сделать последний шаг. Почему ты не трахнул её, Итадори? Почему не взял то, что само прыгало в твои руки?       Он больше не мог лежать рядом с ней. Он чувствовал себя грязным, прокаженным. Монстром, притворяющимся человеком.       Итадори резко высвободил руку из-под Анами, стараясь сделать это как можно осторожнее, но всё равно едва не запутался в складках пледа. Вскочил на ноги, пошатнувшись от внезапного головокружения. Холодный пол обжег босые ступни. Не оглядываясь на спящую девушку, боясь, что один взгляд на её рану окончательно сломает его, он бросился вон из комнаты, в ванную.       Ему нужно было смыть это. Смыть липкую насмешку Двуликого со своей кожи. Смыть фантомные прикосновения. Смыть вкус её крови, который, он готов был поклясться, всё ещё въедался в его язык, отравляя дыхание.       Он влетел в тесную ванную, захлопнув за собой дверь, и упал на колени перед унитазом. Рвота ударила фонтаном, обжигая горло кислотой. Он содрогался в конвульсиях. Желудок сводило мучительными спазмами, хотя рвать было уже нечем. Ему казалось, что вместе с рвотой из него выходят ошметки собственной изувеченной души, отравленной присутствием тысячелетнего зла.       — Чистись-чистись, — продолжал стебаться Сукуна. — Можешь хоть желудок наизнанку вывернуть, можешь содрать с себя кожу, но ты не сможешь выблевать память. Ты помнишь вкус её кожи. Ты помнишь, как трещали капилляры под моими зубами. Ты помнишь, как она стонала, когда ты кусал её за плечо. Это наше общее воспоминание, пацан. И глубоко внутри, там, где ты боишься себе признаться — оно тебе понравилось.       — Заткнись! — рыкнул он.       Он поднялся на ноги, шатаясь. Дошел до раковины, дрожащими руками открыл кран. Ледяная вода с шумом ударила об раковину. Он подставил сложенные ковшиком ладони и плеснул в лицо раз, другой, третий, пытаясь остудить пылающую кожу. Вода казалась кипятком, разъедающим плоть.       Итадори медленно поднял голову, вода капала с подбородка на грудь. Посмотрел в зеркало.       Оттуда на него смотрело бледное, осунувшееся лицо мертвеца. Темные, глубокие круги под дикими, воспаленными глазами. Губы искусаны в кровь. И вдруг, прямо на его глазах, отражение поплыло, словно круги на воде. Черты лица исказились. Под его собственными глазами проступили узкие, насмешливые щели дополнительных глаз. Линии черных татуировок змеями расползлись по щекам и лбу. Губы растянулись в широкой, ликующей ухмылке, обнажая острые, хищные зубы.       Сукуна смотрел на него из зазеркалья, торжествуя полную победу над его волей.       — Ты — это я, Итадори, — прошептал Король Проклятий, и его отражение в зеркале шевельнуло губами в такт словам. — А я — это ты. Мы делим одну плоть, одну кровь и одни желания. Смирись с этим. Перестань строить из себя святого.       Взгляд Юджи метнулся ниже, на свою белую футболку. В районе груди остались смятые, чуть красноватые отпечатки маленьких ладоней. Ладони Анами. Она вчера цеплялась за него, искала в нем опору, искала в нем жизнь и спасение. Верила, что он защитит её. А он…       — Тварь… — прохрипел Итадори. Слезы жгли глаза, но он не позволял им пролиться. Он выплескивал в этом хрипе всю свою ненависть к Сукуне, к собственной слабости, к проклятому миру, который сделал его сосудом. — Будь ты проклят…       — Уже, — сыто хохотнул Двуликий. — Тысячу лет как.       Он больше не мог это слушать. Он больше не мог смотреть на эту искаженную, ухмыляющуюся рожу, которая носила его лицо. Итадори сжал правый кулак, вкладывая в него всю свою бессильную ярость, пропуская сквозь мышцы крошечную искру проклятой энергии, и с криком ударил прямо в центр зеркала.       Громкий треск разорвал тишину ванной. Осколки разлетелись во все стороны сверкающим дождем, впиваясь в его кожу, царапая щеки, застревая в ткани футболки.       Итадори тяжело дышал, глядя на расколотое зеркало. Боль в его груди была в тысячу раз острее, чем любой из стеклянных осколков. Зеркало больше не показывало его одного. Его уставшее, сдерживающее слезы лицо разбилось на сотни граней. И из соседних, кривых осколков на него неотрывно смотрел другой. С татуировками, хищными клыками и глазами, горящими багровым, адским пламенем, этот зловещий оскал был его собственной тенью, его неотделимым проклятием.       Его душа раскалывалась прямо сейчас, так же, как это дешевое стекло. Он — узник в собственной плоти, запертый в одной клетке с чудовищем, которое уничтожает всё, что ему дорого. Он вцепился левой рукой в пластиковую раму зеркала, боясь отпустить, боясь, что если он сделает хоть шаг назад, то «другой» вырвется окончательно и завладеет им навсегда.       Зеркало — россыпь смертоносных игл. Он бессознательно сжимал в окровавленном правом кулаке всего один, самый крупный осколок, даже не замечая, как острая грань прорезает кожу и впивается в плоть до самых сухожилий. Кровь густыми каплями текла по его пальцам, падала в белоснежную раковину, разбиваясь красными кляксами. Кровь того, кто не смог защитить. Кровь слабого мальчишки.       Он хотел стать спасителем. Но он — разрушение.       — Ну и что ты доказал, идиот? — голос Сукуны теперь звучал с нескрываемой, почти сонной скукой. — Зеркало ты разбил, а меня — нет. Я здесь. Я под твоей кожей. Я в твоих мыслях. В твоих нервных окончаниях. Ты можешь хоть всё общежитие разнести по кирпичикам, можешь переломать себе все кости, но когда ты снова коснешься её — ты будешь думать обо мне. Ты будешь вспоминать вкус её крови. Ты будешь думать о том, как я хотел её трахнуть.       Он снова ударил кулаком по остаткам зеркала. Стеклянное крошево брызнуло на пол. И снова. Он бил, пока рука не онемела, пока осколки не превратились в пыль, пока кровь не залила всю раковину, смешиваясь с бегущей из-под крана водой в мутную розовую жижу. Он не чувствовал физической боли — содранная кожа и глубокие порезы были ничем, абсолютно ничем по сравнению с тем что творилось у него глубоко внутри.       Силы покинули его внезапно, колени подогнулись.       — Прости… — одними губами прошептал он, медленно сползая по холодной стене ванной на кафельный пол. — Анами… прости меня…       Он сидел среди осколков стекла, среди собственной крови, подтянув колени к груди и обхватив голову здоровой рукой. Он прятал лицо, словно испуганный ребенок, надеясь проснуться. Но пробуждения не было. Смех Сукуны в его голове медленно затихал. Он не знал, как долго еще сможет удерживать дверь этой камеры закрытой...

***

      Анами вынырнула из сна с ледяным потом на шее, с ощущением, что кто-то держал её под водой и только что отпустил. Звон разбитого стекла прокатился от ванной, хлестнул по ушам. Короткий удар, тяжёлый грохот чего-то падающего, а следом надрывный кашель.       Она не спросила «кто там». Она уже знала. И одновременно боялась, что ошибается. Потому что если это не он, если тот, другой, четырёхглазый ублюдок, взял контроль окончательно и теперь доламывает остатки прошлой ночи — тогда всё. Тогда её Юджи больше не существует. Тогда она опоздала навсегда.       Она заставила себя подняться. В коридоре из ванной тянуло горечью. Пахло озоновой вонью после разряженной техники, пахло страхом, который успел прокиснуть.       Анами вошла и замерла. В углу, согнувшись пополам, сидел Юджи. Его спина вздрагивала мелкой дрожью, пальцы здоровой руки вцепились в плечо раненой, словно он пытался удержать себя от окончательного распада. Зеркало над раковиной превратилось в зияющую чёрную дыру, обрамлённую острыми клыками осколков. Кровь с разбитой руки тянулась по кафелю дорожкой, похожей на багровую цепь.       Так выглядит душа, когда её разрывают на части.       — Итадори… — сорванным голосом прошептала она. — О, Ками-сама, Итадори…       Она шагнула к нему, не глядя под ноги. Острый осколок чиркнул по подушечке ступни, распорол кожу. Правая рука Итадори безвольно лежала в стеклянной крошке: пальцы неестественно вывернуты, костяшки содраны в мясо, глубокий порез на предплечье всё ещё сочился. Кто-то когда-то сказал, что руки — зеркало души. Зеркало Итадори сейчас было разбито в дребезги.       Он поднял голову. Его карие глаза распухли и покраснели от слёз, которые он сдерживал слишком долго. Он смотрел на неё не как на любимую девушку. Он смотрел на неё как на живое проклятие, как на приговор, как на зеркало, в котором отражается каждый его грех. Он смотрел так, словно она сейчас растает, или он сожрёт её, или они оба исчезнут вместе, растворившись в запахе крови и битого стекла.       — Уходи… — сипло сорвался он и отшатнулся, вжимаясь спиной в холодный кафель. — Анами, не подходи… я не… я помню… я всё помню.       Итадори закрыл лицо здоровой рукой, по его щекам потекли слёзы. Они смешивались с кровью, стекали по подбородку, падали на пол и терялись в красной жиже. Видеть его сломленным, уничтоженным чувством вины за то, что совершил не он, а Сукуна было невыносимо, она хотела его избавить от боли, от чувства вины, но разбитые люди не лечат.       Анами не послушалась. Плевать на стёкла под ногами. Плевать на рёбра, которые всё ещё ныли после удара. Она опустилась на колени прямо перед ним, и обхватила его руками. Прижалась всем телом, как к единственному плоту в ледяном океане. Спрятала лицо в изгибе его шеи, вдохнула запах его кожи: пот, мыло, сладковатый порошок и едва уловимый металл — его кровь, которая уже успела окислиться на футболке. Он замер. На секунду перестал дышать, перестал плакать, перестал существовать.       — Тише… это не ты, слышишь? — шептала она, и её слёзы мочили его футболку, смешиваясь с его кровью. — Итадори, посмотри на меня. Это была не твоя воля. Я здесь. Я рядом. Я не боюсь тебя. Никогда не боялась.       Она чувствовала, как под её ладонями бешено колотится его сердце. Его тело было горячим и лихорадочным. Анами сжала объятия сильнее. Ни за что. Она больше никогда его не отпустит. Даже если придётся сидеть в окровавленном углу до самого рассвета. Даже если весь мир против них — ей плевать.       Итадори рухнул в её объятия, уткнувшись лицом в плечо. Его рыдания рвались наружу судорожными хрипами, всхлипами, низкими, утробными стонами. Кровь с его разбитой руки пачкала её одежду, впитывалась в кожу, оставляла липкие, горячие следы.       — Прости… прости меня… — повторял он снова и снова, захлёбываясь словами, слюной, слезами и кровью. — Анами… я не хотел… я не хотел делать тебе больно… он меня заставил… я не смог… прости…       Она гладила его по жёстким розовым волосам, водила пальцами по затылку, по шее, по напряжённым мышцам плеч. Укачивала, как ребёнка, хотя он был выше и тяжелее её. И шептала — без слов, без фраз, просто звуки, которые должны были стать утешением. Потому что слов уже не осталось.       Два разбитых существа, которые пытались найти спасение не в магии, не в технике, не в Годжо и даже не в надежде — а друг в друге. Это единственное, что у них есть. Эти руки, эти слёзы, этот запах крови пополам. Этого никогда не будет достаточно. Но это всё, что они могут дать.       Грохот выбитой двери неожиданно разнёсся по комнате. Анами вздрогнула, Юджи напрягся мгновенно, его пальцы вцепились в её кофту. Тяжёлые шаги в спальне, лязг металла, чужие голоса.       — Итадори Юджи! По распоряжению Яга-сама вы должны быть возвращены в изолятор немедленно!       В ванную ворвались. Двое магов в строгих чёрных костюмах, с печатями на рукавах — исполнители воли верхов, люди, для которых приказ важнее крови. За их спинами стоял Мегуми Фушигуро. Его взгляд был опущен в пол. Он не мог смотреть им в глаза. Он знал. Знал, что будет облава. Или догадывался, но не предупредил. Потому что так надо? Потому что «безопасность превыше всего»? Плевать. Она его возненавидела на секунду. Так сильно, что язык прилип к нёбу.       — Подождите! Ему нужна помощь, посмотрите на его руку! — вскрикнула Анами, пытаясь заслонить Итадори собой, но один из охранников бесцеремонно оттолкнул её в сторону.       Сильный толчок пришёлся прямо на травмированные рёбра. В глазах погас свет на секунду, а по позвоночнику пронеслась острая, колючая боль. Анами охнула и осела на пол, хватая ртом воздух. Рёбра стрельнули раз, другой, и на языке появился привкус желчи.       — Не трогай её! — взревел Итадори. Нижняя челюсть дёрнулась, и тень татуировок проступила на скуле — на миг, на выдох, но охранники это заметили. И среагировали мгновенно.       Они активировали печати. Тяжёлые кандалы, покрытые защитными символами защёлкнулись на окровавленных запястьях Юджи.       — Итадори, пойдём, — глухо произнёс Мегуми, наконец подняв глаза.       Юджи подняли с пола. Он шёл покорно, как приговорённый к казни, ссутулившись, пряча лицо. Ноги скребли по кафелю, оставляя на белом фоне кровавые росчерки. У самой двери он обернулся.       — Прости, Анами, — одними губами произнёс он.       И шагнул за дверь.       Нанами был прав. Годжо был прав. Весь мир вокруг был прав, кроме них двоих. Безопасности не существует. Любовь здесь — смертный приговор. Казнь без суда. Анами рванулась к выходу, но Мегуми оказался быстрее. Дверь захлопнулась прямо перед её лицом.       — Пусти! — закричала она, крик перешёл в надрывный, сухой хрип, в кашель, в сдавленные рвотные позывы. — Мегуми, они же его запрут! Его нельзя оставлять одного, он… он убьёт себя там! Ты что, не понимаешь, он же с собой покончит!       Она начала колотить Фушигуро по груди. Кулаки дрожали от истощения и ярости, они бессильно соскальзывали с плотной ткани его куртки, оставляя на чёрном грязные красные отпечатки. Анами почти ничего не видела — слёзы застилали глаза. Единственным ориентиром оставалась фигура друга.       Она била его от невыносимого, раздирающего душу бессилия. От того, что не может пробить эту стену. От того, что её любовь не сильнее приказа. Мегуми позволил ей сорваться — молча, не пытаясь перехватить или успокоить. Он стоял, принимая эти удары, как принимают неизбежное. Пока Анами не начала оседать на пол, теряя последние силы. Он резко перехватил её запястья, не давая упасть на острые осколки зеркала.       — Хватит, Анами. Прекрати, — его голос был тихим, без интонаций, как у человека, который давно похоронил внутри себя всё, что можно было похоронить. — Ты ничем ему не поможешь. Ты даже дышать нормально не можешь. Если ты сейчас выскочишь за ними, Яга запрет и тебя. Ты хочешь сидеть в соседней камере и слушать, как он сходит с ума за стеной?       Он потянул её на себя, заставляя подняться. Поддерживая осторожно, стараясь не задеть рёбра, повёл прочь из разорённой ванной. Шаг за шагом. По тёмному коридору. В общую гостиную, где ещё час назад они сидели и смеялись над дурацким фильмом. Анами шла как в тумане, не чувствуя ног, не слыша собственного дыхания. Когда они переступили порог гостиной, её затрясло. Ей чудилось, что воздух здесь до сих пор вибрирует от низкого смеха Двуликого. Что он не ушёл, он остался, он наблюдает из-за штор, с потолка, из-под пола. Что вся эта комната — его территория, его логово, и она, Анами, только что добровольно вошла в клетку.       — Сядь, — Мегуми опустил её в глубокое кресло, подальше от проклятого дивана. — Тебе нужно успокоиться. Я принесу воды.       Она схватила его за рукав, когда он попытался отойти. Пальцы, испачканные в крови Юджи, оставили на тёмной форме чёткие отпечатки.       — Откуда они узнали? — голос дрогнул, но тут же обрёл пугающую твёрдость. — Охрана. Откуда они узнали, что Юджи был не в своей комнате? Барьеры ставил Годжо. Никто не мог почувствовать проклятую энергию Итадори, пока сам Годжо не снял бы печать.       Мегуми молчал. Смотрел в сторону, на серую стену.       — Фушигуро, ответь мне! — Анами подала вперёд, почти выпала из кресла, вцепившись в подлокотники. — Ты знаешь. Вы все знаете. И Годжо знал. Он снял барьер с Итадори и пустил его ко мне, зная, что за нами следят. Он хотел посмотреть, как отреагирует Сукуна на мою кровь. Нам устроили представление. Эксперимент, мать его!       Мегуми тяжело вздохнул, сунул руки в карманы и наконец поднял голову.       — Вороны, — глухо произнёс он. — Мэй Мэй. Яга приказал ей следить за общежитием. Птица сидела на карнизе с самого вечера. Они знали, что он придёт к тебе. И ждали, когда Сукуна проявится.       — Вороны… — прошептала Анами, и по спине пополз ледяной, влажный холод, как если бы кто-то разбил градусник и ртуть потекла по позвоночнику. — Годжо знал. Он всё знал. С самого начала.       Мегуми отошёл к кухонному уголку, скрываясь в тени, и Анами слышала, как он возится там. Она не обратила внимания. Её мысли были там, за стеной, где Юджи... Фушигуро вернулся через минуту. В руках — стакан воды. Он опустился на корточки перед ней, протянул стакан.       — Пей, — сказал он. — Понемногу.       Анами потянулась к воде, в этот момент Мегуми другой рукой, которую он прятал за спиной, быстро и точно прижал к её плечу заранее подготовленный шприц-тюбик. Укол был коротким, почти неощутимым. Но Анами сразу поняла, что произошло. Мышцы стали ватными, язык прилип к нёбу, а стакан выпал из разжавшихся пальцев, разбился о пол, разливая воду мутной лужей.       — Мегуми… что ты… — она попыталась оттолкнуть его, но тело не слушалось. Перед глазами поплыли чёрные круги.       — Прости, — тихо сказал Фушигуро, второе «прости» за эту ночь. Первое сказал Итадори. Второе — друг, который не смог ничего сделать, кроме как вколоть ей снотворное, чтобы она не разнесла всё к чертям. — Сёко дала мне это на случай, если у тебя начнётся истерика. Ты должна спать. Завтра будет ещё тяжелее.       Анами хотела ответить — плюнуть в него, заорать, сказать, что она ненавидит их всех, что они такие же твари, как Сукуна, что она не простит никогда. Но сознание смещалось в чёрную точку. Гостиная поплыла, тени по углам слились в единое полотно, и последнее, что она увидела — лицо Мегуми. Мальчишка, который тоже был чьим-то оружием. И который сейчас смотрел на неё так, будто прощался. — Спи, Анами, — повторил он, хотя она уже не слышала. — Завтра у него будет ещё один шанс. И у тебя тоже.