Часть 4 Обман

***

POV Данзо В подземельях под зданием Корня всегда царила тишина — плотная и стерильная, почти как в морге. Здесь не было окон и ни единого луча света, и именно в этом месте Данзо чувствовал себя по-настоящему дома. Там, где ему не нужно было играть в демократию, где можно снять одну маску и тут же надеть другую. На длинном столе перед ним лежали досье, а на обложках чётко выделялся знак клана Учиха. Он пролистал первую папку: «Саске». Выживший брат. Младший. Эмоционально нестабилен. Пробудил Шаринган. Показывает потенциал. Потенциал — опасен. Вторая папка: «Амайя Учиха». Пробудила Шаринган раньше Саске. Есть признаки Мангекё. Контроль неизвестен. Кеккей Генкай воды по материнской линии. Обладает чрезмерной эмоциональной реакцией. Изолирована. Психика нестабильна. Данзо нахмурился и сложил руки. — Неправильные выжившие, — произнёс он вслух, даже не пытаясь скрыть отвращения. Позади стояли двое шиноби Корня. — Господин, с Саске Учиха всё ясно. Его готовят в академии, он замкнут, но управляем. — Управляем… пока, — Данзо поднял взгляд. — У него есть личная мотивация. Месть. Его брат сам направил его к ней, и это можно использовать. Но в то же время это может стать взрывом, — он стукнул пальцем по досье Амайи. — А вот она хуже. — Почему? — спросил один из них. — Потому что она вне сценария. У Саске есть цель, на которую его спровоцировали, и мы ожидаем от него определённой реакции. А эта девочка… её никто не направлял, поэтому она непредсказуема, — он поднялся и подошёл к карте Страны Огня на стене. — Учихи не должны существовать как вольные элементы. Это порода, которая рано или поздно восстанет. — Но, господин, она же всего лишь... — Не перебивай, — холодно оборвал Данзо. — Она пробудила Мангекё в восемь лет. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что она уже видела больше боли, чем многие шиноби на войне, и именно это делает её опасной. — Но пробуждение её Мангекё ещё не подтвердилось. — Да, верно. Однако я прекрасно знаю, как работают глаза Учиха и как пробуждается Шаринган. Она уже открыла его, но никому об этом не скажет, потому что пока ещё ребёнок и боится. Но это только сейчас. В будущем всего за пару лет она может стать сильнее чунинов и даже некоторых джонинов, и тогда есть вероятность, что она предаст деревню, используя свою силу. Мы не можем знать точно, как она себя поведёт, поэтому нужно следить за ней пристально. Учихам нельзя доверять. В их сердца вселяется боль, и эта боль заставляет их глаза видеть лишь тьму, — заключил он. Мужчина подошёл к столу. Говорил медленно и уверенно, будто выносил приговор: — Пусть подрастут. Ещё пару лет. Посмотрим, как они себя поведут. А потом… Если что-то пойдёт не так, мы их уберём. Данзо помнил о своем обещании Итачи: он не тронет их. Однако он так же предполагал, что смерть Итачи не настолько далека и что если его соклановцы сделают неверный шаг против деревни, то он должен будет их убрать.

***

POV Саске Дом, в который его переселили, оказался слишком большим для одного человека и слишком светлым. Этот свет раздражал его, а простор лишь сильнее подчёркивал, что теперь он остался совсем один — без матери, без отца и без когда-то любимого брата. Саске небрежно скинул обувь у входа, прошёл вглубь дома и остановился. Внутри его встретила гнетущая пустота. Он больше не спал в кровати, потому что даже она казалась слишком большой и только усиливала это чувство. Поэтому на полу лежал футон, а на стене висела мишень из грубого полотна, вся испещрённая следами от кунаев. Хокаге часто заходил к нему — седой, уставший, с той самой жалостью в голосе, которую Саске терпеть не мог: — Саске… ты не ходишь в академию. Все волнуются. Ты ведь сильный мальчик и справишься, но тебе всё равно нужно вернуться к жизни… Саске смотрел сквозь него. — Это не ваше дело. — Я просто хочу… — Я сам решу, когда пойду, — его голос звучал холодно и непривычно взросло, с примесью злости и отрешённости. После этих слов Хирузен уходил, понимая, что с этим ребёнком уже нельзя говорить как с ребёнком. И в этом было что-то особенно горькое, ведь он ясно осознавал: детство Саске на этом закончилось. Саске знал, что учёба — важная часть на пути к силе. Ему, по сути, было наплевать на звание генина, чунина и того больше. Единственное, чего он хотел, — стать сильнее. Но даже так не был готов сразу возвращаться к обычной жизни мальчика, который хорошо учится и сидит за партой. Ему не хотелось видеть одноклассников, которые будут к нему лезть, и уж тем более слышать их перешёптывания о том, что он и она — последние наследники клана… Он почти не выходил из дома. Только ночью или ранним утром, когда улицы ещё были пустыми, и то лишь ради тренировок. Его руки были в вечных синяках, а суставы — сбиты. Он кидал кунаи до онемения пальцев, бегал до тошноты, бил по дереву так долго, пока из костяшек не начинала сочиться кровь. Это было единственное, что хоть немного притупляло боль. Иногда, возвращаясь домой или проходя мимо чужих дворов, он слышал, как соседи перешёптываются: — Видел его? Это же он… Учиха. — Его брат… Ты знаешь, что он сделал? — Представляешь, остались только он и ещё одна. — Ужасно. А ведь такие дети… В такие моменты ему хотелось закричать. Схватить их за горло и выплюнуть прямо в лицо всё, что крутилось в голове: «Вы живёте и смеётесь. Ходите по этим улицам, как будто ничего не произошло. Держите своих детей за руки и возвращаетесь домой, где вас ждут ужин и свет в окнах. А моя семья — под землёй. Моя мать. Мой отец. Их убил мой собственный брат». Он ненавидел. Их. Себя. И весь этот чёртов мир. Саске редко видел её, даже несмотря на то, что они жили всего в десяти метрах друг от друга. Начальство деревни решило, что им стоит жить рядом — якобы для того, чтобы они могли поддерживать друг друга. Но на деле они почти не встречались. В какой-то момент он услышал, что их вообще хотели поселить под одной крышей, как брата и сестру, но, насколько понял, Амайя была против. Его злило, что даже она держалась на расстоянии, хотя была жива. И всё же сам факт того, что она была жива, оставался одной из немногих причин, по которым он ещё не потерял рассудок. После того как она выгнала его, он больше не пытался заговорить, хотя желание всё же оставалось. Но её слова… «Я ненавижу тебя. Я ненавижу вас всех». …застряли внутри и никак не отпускали. И даже несмотря на это, он не винил её. Как бы ни было больно после сказанного, он всё же пытался понять её и чувствовал одно: она тоже умерла той ночью — просто тело продолжало жить. Неизвестно, смогут ли они когда-нибудь снова заговорить, но одно оставалось для него неизменным — он не позволит никому её тронуть или убить. «Я не смог спасти маму. Не смог спасти отца. Я не знал, что происходит. Я был ребёнком. Но теперь… Если кто-то хоть прикоснётся к ней — я убью». Она могла ненавидеть его сколько угодно и никогда больше не заговорить. Но он не позволит судьбе отнять тех, кто остался. И даже если она не считает его другом, для него она всё ещё была единственным человеком из его когда‑то счастливого прошлого.