Часть 3 «Почему я?»

***

Дом, в котором поселили Амайю, был большим, холодным и чужим. Здесь не пахло её семьёй. Не запахом маминых лепёшек, не тем едва уловимым мылом, что всегда оставалось на одежде брата. Нет. В этом доме чувствовались только сырость и пустота. Она сидела на полу, прижав к груди старую подушку. Одеяло, что ей дали, она так и не расправила. Еда на столе оставалась нетронутой, чай давно остыл. В углу лежал мешок с вещами — то немногое, что АНБУ вынесли из её дома, и она знала, что внутри лежат одежда, заколки и книги. Но подойти к нему всё равно не могла, потому что каждая вещь стала бы напоминанием, а она и без того не могла дышать от воспоминаний. Сначала к ней приходил Хокаге. Говорил спокойно, а потом становился строже и пытался достучаться: «Тебе нужно есть», «поговори с нами», «мы поможем». Но она молчала, так как эти слова ничего для неё не меняли. Позже начали приходить АНБУ — они задавали одни и те же вопросы: что она видела, кто был там, как выглядел, куда ушёл и где в тот момент находился Саске. Она отвечала коротко и без всякой интонации, словно рассказывала не о своей жизни, а о чьей-то чужой истории, которую однажды прочитала в книге: — Он просто пришёл и убил их у меня на глазах, а я ничего не успела сделать и даже не смогла пошевелиться. Всё. Больше ничего. Её детский мозг выдавал только то, что мог, а остальное она глушила. Слова звучали спокойно, однако внутри всё было по-другому — там стоял непрерывный крик, который не прекращался ни днём, ни ночью. Иногда она рыдала до полного изнеможения, а иногда просто сидела, уставившись в одну точку, и могла просидеть так половину дня, вовсе не замечая времени. Ей не хотелось ни есть, ни говорить, ни даже подниматься с места. Единственное, чего ей сейчас хотелось, — чтобы всё вернулось назад, и она снова могла быть рядом со своими родными. Она хотела умереть. И тогда в голову начали приходить мысли. Не понятные мысли. «Он оставил нас двоих. Почему? Ладно, Саске — его брат. Возможно, пожалел его. Возможно, хотел поиздеваться или превратить в оружие… Но зачем я? Почему я осталась жива? Что это было? Ошибка? Случайность? Итачи… Почему не убил?» Она поднялась и подошла к окну, а затем распахнула его. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, а внизу, на тёмной улице, покачивался от ветра фонарь. «Ты даже не посмотрел на меня и просто ушёл, оставив среди мёртвых… Зачем? Чего ты добивался? Хотел, чтобы я помнила и жила с этим? Чтобы осталась рядом с Саске и каждый раз, глядя на него, видела тебя?» Её кулаки сжались, руки дрожали, она не понимала. «Если ты хотел наказать меня — у тебя получилось. Если решил оставить свидетеля — ты его оставил. Если хотел разрушить мою жизнь — тебе это тоже удалось. Ты вырвал моё сердце. Ты убил их… всех, кого я любила, всю мою семью… а меня оставил жить. За что?! Что я сделала не так?» «Я ненавижу тебя, Итачи Учиха! Всем своим существом. Но больше всего… я не понимаю. И это делает боль невыносимой». Она медленно закрыла окно, снова опустилась на пол и прошептала: — Почему ты меня оставил?.. Той ночью, когда Итачи исчез в темноте, а клан Учиха растворился в крови и тишине, Амайя не умерла, хотя, наверное, должна была. Она не двигалась и не кричала — просто смотрела вокруг. Тела лежали повсюду. Мать — на полу, с открытыми глазами, словно ещё секунду назад пыталась что-то сказать. Отец — с лицом, застывшим в беззвучном крике. Хироки — всё ещё сжимал кунай. Киёри, её маленькая сестра, лежала у Амайи на коленях. Амайя сидела среди всего этого ужаса, не плакала, но едва дышала. И даже не понимала, что прижимает Киёри так крепко, что у малышки дрожат руки. «Это не может быть правдой». «Это не со мной». «Я не здесь». Но всё было здесь. Сначала у неё резко потемнело в глазах, и она не сразу разобрала, что с ней происходит. В какой-то момент вдруг стало не хватать воздуха, грудь сдавило так сильно, что дышать стало больно, а тело онемело. Затем в глазах вспыхнуло острое жжение — такое невыносимое, что казалось, будто их пронзили чем-то раскалённым. Она вскрикнула, зажмурилась и изо всех сил стиснула зубы. Когда наконец открыла глаза, всё вокруг изменилось: цвета стали резче, а формы — намного чётче, и даже в темноте она видела слишком ясно. Она перевела взгляд на свои руки, потом на тела вокруг и различила яркие красные контуры. И только тогда осознала, что это был Шаринган — но не тот, который открылся у неё в пять лет, когда мать едва не погибла. Это было что-то другое. Мангекё. Амайя видела, как чакра медленно покидает тела. Это был дар, и одновременно — проклятие. Девочка закрыла глаза, и слёзы всё же потекли. Теперь она уже не знала, что ранит сильнее: сама утрата или то, что она видит её слишком ясно. Поначалу ей не хотелось верить в происходящее — в то, что всё это сделал Итачи. Тот самый человек, которого она знала с детства и кто всегда был рядом: спокойный, добрый и надёжный, один из самых близких ей людей. А теперь этот же человек хладнокровно вырезал её семью. В голове это никак не укладывалось. Всё, что она знала о нём раньше, рассыпалось в прах. Он не просто напал — он сделал это без малейших колебаний, словно жизнь её семьи для него вообще ничего не стоила. Она всегда любила его как брата, но теперь каждое воспоминание о его заботе, о каждом взгляде и слове отзывалось внутри не теплом, а жгучей горечью. И чем яснее она осознавала, как когда-то тянулась к нему, тем труднее было принять, что именно он стал причиной её утраты. Позже, в новом доме и в чужой комнате, где стояла только тишина, она не могла спать, а лишь сидела перед зеркалом и смотрела себе в глаза — алые, с другим узором, не таким, как у обычного Шарингана. Они выглядели совсем иначе… но видеть их не хотелось. Потому что теперь каждый раз, глядя в зеркало, вспоминалась та ночь. Сначала ей хотелось рассказать всё Хокаге, но на неё и без того смотрели, как на фарфоровую вазу с трещиной. Потом подумала о том, чтобы сказать АНБУ, однако они лишь задавали вопросы и допрашивали, не пытаясь по-настоящему слушать. «Саске…» Имя всплыло само. Она знала: с ним произошло то же самое. Он тоже всё это увидел. «Появились ли у него такие же глаза?» Может быть… только он мог бы понять. Если открыться ему, он, наверное, разобрался бы, что всё это значит. «Нет… не сейчас. Я не хочу с ним говорить. Как бы то ни было — он его брат. Его брат! Брат этого убийцы!» — крутилось в голове, злым приговором. Она отвернулась от зеркала, крепко зажмурилась и прошептала: — Я не хочу этого видеть. Я не хочу это иметь. Заберите это. Уберите. Кто-нибудь… пожалуйста… С тех пор, каждый раз, когда Амайя случайно пробуждала Мангекё, она сразу же старалась закрыть глаза и никому их не показывать.

***

POV: Итачи Он сидел на краю обрыва, а плащ за его спиной тихо колыхался на ветру. Сам он почти не двигался, оставаясь неподвижным, и лишь редкие порывы ветра трепали тёмные пряди у его лица. Внизу шумело море — тёмное и глубокое, похожее на его мысли. Итачи Учиха смотрел вперёд, однако не видел ни горизонта, ни далёкого берега. Перед его глазами вновь и вновь вставало прошлое: кровь, дом, лица родителей, Саске… и она. Он понимал, что для мира он больше не человек. У него не осталось имени — только статус перебежчика и убийцы. Этот выбор он сделал сам, сам взял на себя ответственность и сам ушёл из деревни, не оглядываясь. И всё же до сих пор не знал, как жить с этим. «Ты сильнее всех. Ты — спаситель деревни. Ты принял на себя непрощаемое и сделал то, на что никто другой не смог бы решиться». Это говорили ему. Так говорил Хирузен. Даже Данзо в своей сухой, безжалостной манере это признавал. Но от этого не становилось легче. Потому что он слышал не их слова. Он слышал голос Саске — его крик, полный шока и боли. Видел его глаза, в которых смешались ужас и непонимание. А ещё помнил молчание Амайи — как она не закричала и не бросилась вперёд, а просто сжалась и окаменела среди мёртвых тел. И больше всего ему запомнился её взгляд. Взгляд девочки, которая потеряла всё за одну ночь. «Я сделал это. Убил их всех. Своими руками. Потому что так было нужно. Но “нужно” не значит, что я смогу с этим жить». Он закрыл глаза. Сердце невыносимо ныло, и эта тяжесть была куда мучительнее любой раны, полученной в бою. «Если бы я мог, то убил бы себя в ту же ночь. Но я не имею на это права. Пока Саске жив — должен жить и я, чтобы однажды он смог… очистить клан Учиха и освободить меня», — Итачи лишь мысленно сказал это себе, и даже так эти слова прозвучали слишком эгоистично… Но он не видел другого пути. Он вспомнил разговор с Данзо. Когда тот сказал: — Всех. До последнего. Ни одного свидетеля. Итачи молчал несколько секунд, прежде чем ответить: — Саске должен остаться. — Я знаю, — Данзо кивнул. — Ты уже просил об этом. Это — условие. Я принял его ради деревни. — Есть ещё одно. — Что? Итачи посмотрел ему прямо в глаза. — Амайя Учиха. Её нельзя трогать. — Зачем она тебе? — Это не обсуждается, — отрезал он. Данзо прищурился. — Ещё один выживший Учиха — это риск. — Это ребёнок. Она не участвовала в заговоре. — Да. Но однажды этот ребёнок вырастет. — Даже если так. Двое детей не способны поднять клан против деревни. Они ничего не знают о том, что происходило, и никогда не узнают. Всё, что у них останется, — это ненависть ко мне. Тишина повисла между ними. Данзо долго смотрел на него, взвешивая решение, и наконец выдохнул: — Хорошо. В его голосе всё ещё слышалось недовольство. Он по-прежнему считал это ошибкой, но выбора у него не было, потому что без согласия Итачи вся договорённость теряла смысл. Сам Итачи в тот момент едва сдерживал себя. Ему стоило огромных усилий не показать, насколько омерзительным было для него само это обсуждение. Мысль о том, что этот старик считает себя вправе определять судьбу детей клана Учиха, вызывала в нём холодное, даже ледяное раздражение. Но сейчас это не имело значения. Главное было другое — добиться своего. Тогда он настоял на этом: она должна была жить. И дело было не в каких-то расчётах на будущее. Поднять клинок на ребёнка, которого он знал с самого детства, который рос рядом с Саске и так же естественно называл его старшим братом, значило бы переступить последнюю черту — ту, после которой от человека уже ничего не остаётся. К тому же он действительно не видел в этом угрозы. Итачи был уверен, что они никогда не поймут всей правды о той политике, о лжи и закулисных решениях, которые в итоге привели к той ночи. И всё же он хотел одного — чтобы после всего произошедшего хотя бы кто-то из Учиха остался рядом с другим. Просто быть рядом — среди той тишины и пустоты, что неизбежно остаются после такой утраты. Те, кто пережил одну и ту же трагедию, понимают друг друга лучше любых слов. Рядом им будет чуть легче вынести то, что выпало на их долю, удержаться от падения и не превратиться в бездушных жестоких мстителей. Он желал лишь этого — чтобы Саске и Амайя стали опорой друг для друга. Чтобы в этом адском пепле всё ещё теплились хотя бы две искры жизни — последние искры клана Учиха.