Часть 40

***

Они шли обратно домой молча, так и не обменявшись больше ни словом. У дверей она, слабо улыбнувшись, пожелала ему спокойной ночи и скрылась в своей комнате. В душе что-то ныло. Она точно не была готова к его признанию. Не сейчас. Не тогда, когда в её сердце всё ещё оставался только один человек. Она понимала умом, что, скорее всего, они с Саске уже никогда больше не увидятся, и он давно отвернулся от неё. Однако именно эта мысль не давала ей покоя сильнее всего. Она слишком сильно хотела его сейчас. И от этого ей становилось стыдно — стыдно перед собой, стыдно от признания Рэна. Странно было слышать от кого-то ещё слова «ты мне нравишься», когда её сердце целиком всё ещё принадлежало другому. И ещё мучительнее было осознавать, что Саске уже и так считал её предательницей, что в его глазах она давно перестала быть той самой. А тут она ходит по деревне, гуляет по полю ирисов и слушает от другого парня, как она ему нравится… «Боже, Амайя, когда ты уже перестанешь за него цепляться? Какая, к чёрту, разница, с кем ты гуляешь, если всё давно решено? Как же всё это бесит…» — думала она отчаянно, чувствуя, как накатывает раздражение на саму себя.

***

Ещё несколько дней она провела в этой деревушке, почти ничего не делая — просто отдыхала, позволяя себе выдохнуть. Но покой казался временным. Где-то под рёбрами всё настойчивее шевелилось беспокойство: пора решать, что дальше. Куда идти? Или… может, остаться здесь? Возвращаться в Коноху она не желала. Но как бы ни оттягивала, жить дальше всё равно нужно. Даже деньги постепенно заканчивались. И когда она начинала думать о будущем — о выживании и о том, как обеспечить себя, — первой всплывала мысль о наследстве клана. Там всё ещё оставалось то, что принадлежало ей по праву. Единственное, что вообще от них осталось… Сначала идея казалась простой. Почти рациональной. Но стоило задуматься глубже — и всё становилось сложнее. Это ведь не просто «прийти и забрать своё». Имуществом распоряжается деревня, а значит, придётся явиться официально. Встать перед Хокаге, ответить на вопросы и объяснить своё отсутствие. И не факт, что после этого её просто отпустят. Она старалась не думать об этом — однако полностью игнорировать эти соображения тоже не могла. Ведь она шиноби Листа, и это никуда не исчезло. Отсутствует уже несколько месяцев — без отчёта и разрешения. Тем более они сами видели, что она ушла по собственной воле. «Интересно… сколько времени проходит, прежде чем тебя начинают считать дезертиром? А вдруг моё имя уже внесли в списки?» Перспектива была мрачной, но вполне возможной. И тут в её памяти невольно возникли слова Сая и Шино, которые как раз это подтверждали. Значит, АНБУ могут получить приказ искать её в любой момент. Так же, как когда-то получили приказ преследовать Саске. Она — Учиха. Таких не оставляют без внимания. Хокаге, возможно, относилась к ней с определённым уважением, но в деревне был и другой человек. Тот, кого Амайя иначе как ублюдком или подонком не называла. Данзо. Она слишком хорошо знала, как он смотрел на её клан — не как на людей, а как на угрозу, ресурс или проблему — то, что проще устранить, чем принять. И каждый раз, когда она думала о нём, внутри поднималась тяжёлая, густая злость. Настолько сильная, что чакра начинала сгущаться сама собой. В такие моменты ей приходилось буквально сдерживать себя, чтобы Мангекё не прорезался в зрачках. Стоило ей лишь представить, что этот старик где-то там снова что-то просчитывает, строит схемы и двигает людьми, как фигурами на доске, как под рёбрами разливался резкий гнев. Она раз за разом убеждала себя, что ей плевать — на их политику, на их правила и на это насквозь прогнившее лицемерие. Что она достаточно сильна, чтобы справиться без деревни. Но жить в тени, постоянно оглядываться, скрываясь и просчитывая каждый шаг — к этому она тоже не стремилась. И это бесило больше всего. Возвращаться — риск. Оставаться вне системы — тоже риск. И выхода, который не ломал бы её изнутри, она пока не видела. И, несмотря на всю эту политику, приказы и возможные списки дезертиров… оставалось кое-что ещё. Не уставное. Не формальное. А просто человеческое. Те, кто могли искать её не потому, что обязаны, а потому что переживают. Особенно Наруто… И здесь её мысли невольно меняли тон и становились мягче. Она нередко ловила себя на том, что перед глазами возникает его лицо. Его взгляд — прямой, решительный и до странности искренний. Он без колебаний верил в неё… был уверен, что в её поступках нет злого умысла. И почему-то от этого ей становилось неуютно. Неприятно — оттого, как он верил ей… и оттого, что она снова ушла, даже не попрощавшись, лишь бросив ему те холодные, отталкивающие слова, которые на самом деле не хотела произносить… Девушка сидела на краю сада, почти не шевелясь, наблюдая, как последние лучи солнца окрашивают небо в золотисто-розовый цвет. Шаги она услышала не сразу — лёгкие и размеренные, будто человек не хотел её потревожить. Амайя повернула голову и увидела Рэна. Он остановился в нескольких шагах. — Ты… давно тут? — Не так давно. — О чём думаешь? — поинтересовался он. — О том… — выдохнула она. — что пора бы уже решить, что делать дальше. Но пока точно не знаю. — Ну… всё равно. У тебя ещё есть время подумать. Амайя кивнула, и между ними снова воцарилась спокойная тишина. Они постояли так ещё пару минут, и Рэн, глядя куда-то на цветы, вдруг спросил: — Ты решила не возвращаться в Коноху? — Не знаю. Не хочу. Но и не уверена, что смогу остаться здесь навсегда, — честно ответила она. — Там же твой дом. Или был когда-то… Она немного нахмурилась. — Там всё… слишком… — она замолчала, подбирая точное объяснение. — Слишком много воспоминаний. Слишком много всего осталось от семьи, от прошлого. И люди… их взгляды… Мне просто страшно туда возвращаться. — Но там, наверное, всё ещё есть люди, которые тебя ждут. Не все забыли, — тихо сказал он и посмотрел на неё сбоку. Эти слова вновь вызвали в ней то самое чувство вины. Мысли сразу вернулись к Наруто — к его настойчивости и к тому, как он всегда повторял, что не сдастся. От осознания, что он, возможно, всё ещё ищет её, стало горько и тепло одновременно. Она вспомнила Какаши — его спокойное, по-своему заботливое отношение к ней, даже несмотря на то, что она не была в его команде. Будто заменял ей отца. Вспомнила Цунаде, которая за строгостью всё же пыталась понять и поддержать её. И сокомандников, которые оставались рядом, несмотря на её отстранённость. Она долго молчала, и только потом ответила: — Я знаю, но… Пока не могу. Рэн с неожиданной уверенностью сказал: — Ну, когда будешь готова — вернёшься. Это твоё решение. И только твоё. — Да, наверное, — она взглянула на него и чуть улыбнулась. Он вернулся к своим цветам и оставил её снова одну.

***

На следующий день, словно сама жизнь откликнулась на её раздумья, гром среди ясного неба — пришла новость. Амайя была на кухне и помогала Сэйдзо готовить ужин. Нарезала овощи, пока старик размешивал суп на плите. И вдруг дверь распахнулась с таким грохотом, что нож выпал из её руки. Вбежал Рэн — запыхавшийся, встревоженный и с широко раскрытыми глазами. — Вы… Вы знаете, что случилось?! — выпалил он. — Что случилось, Рэн? Успокойся, сначала скажи, — Амайя замерла, а Сэйдзо повернулся к нему с непониманием. Парень схватился за косяк, пытаясь отдышаться, но слова вылетали из него судорожно: — Коноха… Коноха разрушена! Акацуки напали! Говорят, деревни больше нет! Амайя отступила назад, едва не уперевшись спиной в стену. — Что?.. — Я только что слышал на рынке. Говорят, какой-то из них, Пэйн его зовут, уничтожил почти всё. Люди погибли, дома в руинах… Никто не знает, кто выжил. Сэйдзо нахмурился, потрясённо молча опустив глаза. Амайя всё ещё смотрела на парня, и сердце бешено стучало в груди. «Коноха… разрушена?» Промелькнули лица. Наруто. Сакура. Какаши. Рё. Кэнджи и все остальные. Она почувствовала, как ноги налились свинцом. Рэн ещё что-то говорил о том, что люди бегут из деревни и что на границах теперь хаос, но она уже не слышала его. Девушка вернулась в свою комнату и тихо закрыла за собой дверь. Села на край кровати, сложив руки на коленях, и долго смотрела в пол. В голове один за другим возникали вопросы — резкие и беспорядочные: «Что там произошло? Что нужно этим Акацуки? Что с ними… Наруто, Какаши, Сакура, Цунаде… кто вообще выжил?..» — Чёрт… — выругалась она сквозь зубы. — Почему всё так… В груди всё сжалось. Она пыталась отмахнуться от этого. Внутренняя обида упрямо шептала: это больше не твоя деревня. Но глубже, под этой обидой, под злостью и гордостью, жило другое чувство. Тревога и ответственность. Если Коноха действительно разрушена, люди погибли, а всё, что она знала, превратилось в руины — она не имела права оставаться в стороне. Амайя понимала, что сидеть здесь спокойно уже не получится. Как бы ей ни хотелось остаться здесь подольше и как бы тяжело ни было возвращаться в Коноху — нужно. Нужно хотя бы узнать, всё ли с ними в порядке. Иначе она себе этого не простит. Она не сможет потом смотреть в зеркало, зная, что осталась здесь, пока там всё рушится. «Надо хотя бы понять, что с ними…» Она глубоко вздохнула и решительно проговорила шёпотом сама себе: — Значит, так тому и быть. Девушка ещё несколько секунд сидела, давая себе последний шанс передумать. Но внутри всё уже было решено. Учиха вышла из комнаты, крепко сжимая руки перед собой. В доме всё ещё пахло супом и свежими лепёшками — этим обычным, мирным запахом, от которого вдруг стало не по себе. В углу у кухни стояли Рэн и Сэйдзо, о чём-то приглушённо переговариваясь между собой. Увидев её, оба замолчали и сразу повернулись. Она остановилась напротив них. Слово «остаться» крутилось в голове, но никак не складывалось во что-то правильное. Собравшись с духом, она наконец произнесла: — Я не могу больше здесь оставаться. Сэйдзо удивлённо приподнял брови. А Рэн замер, будто перестал дышать. Они не перебивали — и она продолжила, уже твёрже: — Мне нужно вернуться. В Коноху. Я не знаю, что там сейчас. Не знаю, кто выжил… Но я не смогу жить дальше, если просто останусь здесь и сделаю вид, что это меня не касается. Старик провёл пальцами по подбородку и отвернулся в сторону, обдумывая её слова. Рэн долго смотрел на неё, потом уставился в пол, сжав ладони в кулаки. Он ничего не сказал, но по его лицу было видно, как он борется с чем-то внутри себя. — Я хотя бы должна понять. Узнать, что с ними, — тихо добавила она. Повисла тишина. Только потрескивал огонь в очаге, и где-то скрипнула балка на потолке. Сэйдзо наконец выпрямился и сказал с пониманием: — Ну, если ты решила. Значит, так и должно быть. Рэн только глухо произнёс: — Понятно… Амайя сразу уловила его тон но ничего не сказала. Слова дались ей непросто, но, произнеся их, она всё же почувствовала, как тревожный ком в груди немного расплёлся. Это было трудно… но правильно.

***

Позже, в комнате, она собирала свои немногочисленные вещи в узелок: сменную одежду, немного денег и перевязанные письма, которые по-прежнему хранила, сама не зная зачем. Завязав мешок, Учиха остановилась на мгновение, глядя в окно на сад, залитый закатным светом. В этот момент сзади скрипнула дверь. Она обернулась и увидела Рэна. — Ты… всё? — спросил он, стоя на пороге. — Да, — ответила она, не глядя на парня. Он сделал шаг в комнату и закрыл за собой дверь. — Всё-таки решила вернуться туда? Амайя кивнула, крепче сжав в руках узелок. — Именно. Ты сам говорил, что там всё ещё есть люди, которые, возможно, меня ждут. Я поняла, что ты был прав. Я не могу просто сидеть сложа руки, когда там такое творится. — Надолго ты? — Ещё не знаю… — честно призналась она. — Сейчас просто посмотрю, как там всё. — Я… — начал он, но прервался, не сразу находя, что сказать, потом всё же добавил: — Хотел попрощаться. — Я тоже… Спасибо тебе за всё. Ты очень помог мне, когда было тяжело. Мне правда стало легче благодаря тебе. Это значило для меня куда больше, чем ты думаешь, — тихо и искренне сказала она. Рэн тепло улыбнулся. — Я рад это слышать. Береги себя, ладно? — попросил он серьёзным и заботливым тоном. — Если что, помни: ты всегда можешь вернуться сюда. — Я знаю, — Амайя тоже улыбнулась. Несколько секунд они просто стояли, и каждый из них понимал, что этот разговор подходит к концу. Говорить больше было нечего, но и разойтись просто так не хотелось. Рэн провёл ладонью по затылку, переступил с ноги на ногу и наконец сделал шаг к двери. Уже у порога он произнёс напоследок: — Ну… удачи тебе. — Тебе тоже удачи. Надеюсь, у вас с дедушкой всё будет хорошо, — мягко ответила она. Он ещё раз внимательно посмотрел на неё, задержался всего на мгновение, пытаясь запомнить её именно такой, затем кивнул и вышел.

***

Когда Амайя вышла во двор, там уже стоял Сэйдзо. Он держал руки за спиной и смотрел на неё с той самой доброй улыбкой, к которой она успела привыкнуть за эти дни. Она подошла ближе. И прежде чем успела что-то сказать, он сам шагнул к ней и крепко обнял. Его объятия были бережными, но удивительно надёжными. — Береги себя, Амайя… — сказал он, чуть отстранившись, чтобы посмотреть ей в глаза. — Всё-таки родина есть родина. И для каждого она дорога по-своему. Может, ты это только сейчас поймёшь. Она почувствовала, как в душе поднимается тёплая тяжесть, и с улыбкой произнесла: — Спасибо, что приютили и помогли в тот день, я не забуду этого. — Иди уже. Они тебя ждут, — старик похлопал её по плечу. Амайя низко поклонилась, выражая благодарность, и без промедления направилась в сторону леса.