Начало их истории

Её слова стали бальзамом для моей израненной души, на миг украв тревогу, что вечно гнездилась у меня в груди. Но старый демон сомнения шептал на ухо, не давая успокоиться полностью. Я не удержался и снова нарушил хрупкое спокойствие, что установилось между нами. — Скажите, разве вас нисколько не тревожит мысль, что этот Призрак, этот дух тьмы, способен причинить вам зло? — голос мой звучал чуть резче, чем я предполагал. — Ведь не секрет, что многие артисты подвергались настоящей опасности именно из-за его мрачного вмешательства. Письма, угрозы, несчастные случаи… Мои слова, казалось, заставили её задуматься. Я видел, как тень лёгкой заботы скользнула в её глазах, как она на мгновение отвела взгляд, размышляя. В тишине комнаты был слышен лишь треск фитиля свечи. Но вскоре Ирен ответила, и в ее словах не было и тени сомнения. — Меня волнуют лишь личные последствия, маэстро, — произнесла она твёрдо, и каждый звук её голоса был подобен чистой ноте. — Пока этот загадочный покровитель не совершил ничего дурного конкретно по отношению ко мне, видеть в нём угрозу — бессмысленно. Это всё равно что бояться грозы, которая гремит за горизонтом. Если же ситуация изменится… что ж, тогда и моё мнение изменится соответственно. Этот простой и бесхитростный аргумент означал лишь одно: её нисколько не беспокоят те кровавые происшествия, что случались в этих стенах по моей вине. Её мораль была гибкой и сугубо личной, что странным образом успокаивало меня. Такой подход меня более чем устраивал, и я поспешил сменить тему, желая избежать тягостного молчания, что могло последовать за столь откровенным обменом мнений. Последующие дни нашего обучения превратились в череду вдохновляющих успехов. Занятия проходили с завидной систематичностью, и её голос, этот божественный инструмент, с каждым днём раскрывался всё полнее, достигая невиданного доселе пика чистоты и силы. После каждого урока я с внутренним трепетом отмечал рост её мастерства, её умение укрощать самые сложные пассажи, и искренне, до слёз, радовался её победам. Она была глиной в моих руках, но глиной благодатной, из которой я лепил шедевр. Однажды она пришла на урок слегка взволнованной, с румянцем на щеках и странным блеском в глазах. Я сразу заметил её состояние и, отложив в сторону ноты, с вежливым интересом поинтересовался причиной. — Маэстро, — смутилась она, опуская глаза и перебирая складки своего платья. — Я сегодня провела почти весь день в городе с Колетт… и приобрела небольшой, совсем пустяшный презент специально для вас. Осмелюсь ли я предложить его вам? Примите ли вы его? Мысль о том, что она, наслаждаясь свободным днём, гуляя по солнечным улицам Парижа, думала обо мне, вызвала в моей душе странное, тёплое и почти забытое чувство. Это было как бальзамом на моё вечно голодное к признанию сердце. Я принял её подарок. — Это прекрасно, дитя моё. Благодарю вас, — произнёс я, и моя маска скрыла непроизвольную улыбку, что тронула мои губы. — Ваша мысль тронула меня до глубины души. Мы перешли к уроку, но с того дня между нами установилась новая традиция. Каждый раз, когда Ирен бывала в городе, она непременно приносила мне новый десерт: то воздушные эклеры, то нежнейшие макаруны, то пряные кексы. Эти маленькие дары значили для меня куда больше, чем она могла предположить. Они были символом связи, ниточкой, что связывала её внешний, яркий мир с моим тёмным царством. Время летело стремительно, неумолимо приближая час её выхода на большую сцену. Итоги наших занятий были более чем очевидны: Ирен была готова покорить сердца самой взыскательной публики. Процесс подготовки к дебюту шёл идеально ровно, пока как гром среди ясного неба не прозвучало объявление о назначении новых руководителей театра — этих напыщенных, алчных глупцов, мнящих себя ценителями искусства. Они внесли разлад в отлаженный механизм, но, к счастью, ненадолго. Вскоре работа восстановилась, и подготовка продолжилась с прежним рвением. И тут, как по заказу, вновь закапризничала Карлотта. Она устраивала истерики, билась в настоящей актёрской панике и в итоге категорически заявила, что отказывается от участия в спектакле. Новые директора, эти жалкие пигмеи, пали перед ней на колени, отчаянно умоляя её пересмотреть решение. Зрелище было до того унизительным, что вызывало тошноту. В конце концов, они добились своего ценой невероятных уступок. Присутствие Карлотты на генеральной репетиции сопровождалось её ужасающим, пронзительным воем, который она гордо именовала пением. Это не только резало слух, но и раздражало до глубины души каждого присутствующего. Находясь высоко на балках, в царстве теней и верёвок, я наблюдал за этим фарсом. И дождался подходящего момента. Одно легкое движение — и трос, удерживающий массивный задник сцены, развязался. Громоздкая декорация с оглушительным грохотом рухнула вниз, точно на незадачливую примадонну, навсегда, по крайней мере я надеялся на это, заглушив её визгливый вокал. Перед тем как раствориться в темноте, я оставил на самом видном месте письменное предупреждение новым директорам. Оно было выдержано в моём фирменном стиле и отмечено знакомой всем печатью с изображением стилизованного черепа — моей визитной карточкой. Верная мадам Жири, нашла послание и немедленно доставила его адресатам. Моё требование было выполнено ещё до заката, и уже вечером я слушал прекрасное, чистое пение Ирен, заменившей Карлотту на сцене. Её голос парил под самыми сводами театра, заставляя трепетать сердца зрителей. Закончив слушать божественную арию, я двинулся к её гримёрной. Перед входом я на мгновение задержался, задувая пламя ближайших свечей, создавая мистический эффект моего незримого присутствия. Когда я появился, девушка вздрогнула, охваченная внезапным страхом, но мои первые слова мгновенно развеяли её опасения. — Браво, брависсимо, моя дорогая! — прозвучало из темноты. — Учитель? Это вы? — она обернулась, и в её глазах читалось облегчение. — Как вам моё выступление сегодня? Удалось ли мне хоть немного оправдать ваши надежды? — вежливо, но с жаждой одобрения поинтересовалась она. — Ваш голос сегодня звучал безупречно, — отозвался я, и в моём голосе впервые за многие годы звучала неподдельная, чистая гордость. — Он воплощал собой само совершенство. Вы превзошли все мои самые смелые ожидания. Затем наступила та пауза, тот решающий момент, которого я одновременно жаждал и боялся. — Учитель… — робко начала она. — Разрешите мне увидеть вас настоящим? Не прячьтесь от меня полностью за завесой тайны. Сердце моё сжалось. Ради неё, ради этого чистого создания, я был готов на всё. Даже на это. — Ради тебя, моя дорогая ученица, я исполню твоё желание, — прозвучал мой шёпот. — Вглядись в своё отражение. Именно там ты сможешь увидеть меня. Она медленно повернулась к большому овальному зеркалу и замерла, затаив дыхание, словно сознавая всю значимость происходящего. Я сделал шаг из тени, и медленно, неумолимо, мой облик начал проявляться в глубине стекла, как призрак, возникающий из ниоткуда. Я видел, как расширились её глаза, но в них не было страха — лишь заворожённость. Я протянул к ней через зеркало руку, ожидая её ответа. И она, не колеблясь ни секунды, вложила свою маленькую ладонь в мою. Так я повёл её вглубь лабиринта, в неизведанные коридоры, что вели к моему дому. Факел в моей другой руке отбрасывал на стены причудливые, пляшущие тени, усиливая и без того таинственную атмосферу нашего путешествия. Она шла рядом, не сводя с меня очарованного взора, поглощенная моими плавными движениями и мрачной таинственностью, что царила вокруг. Мы спустились к озеру, и я помог ей сесть в лодку. Молча мы скользили по тёмной воде, и лишь всплески вёсел нарушали звенящую тишину. По прибытии в моё подземное жилище, я снова предложил ей руку, чтобы помочь выйти, и затем повёл по залам, попутно показывая комнаты. Я был гидом в собственном аду. И тогда я подвёл её к небольшой нише, скрытой тяжёлым бархатным занавесом. Сердце моё бешено колотилось. Я медленно отодвинул ткань. То, что предстало её глазам — а это была, без сомнения, моя самая сокровенная тайна, алтарь моим самым тёмным мечтам, — видимо, оказалось слишком сильным потрясением. Глаза Ирен закатились, дыхание перехватило, и она без чувств начала падать. Я успел подхватить её на лету, не дав рухнуть на каменный пол. Я отнёс её на ближайшее ложе, уложил и с бесконечной нежностью, пригладил выбившуюся прядь волос, проводя пальцами по её бледной щеке. Мой взгляд задержался на её причёске — её волосы были заплетены в тугую косу и перевязаны той самой лентой, которой я повязал подаренный ей цветок. Это зрелище вызвало в моей груди приятную, тёплую волну. Почувствовав странное, давно забытое тепло внутри, я тихо вышел из комнаты и направился к своему верному другу — органу. Сев за клавиши, я погрузился в музыку, давая волю всем своим противоречивым чувствам, растворяясь в мощных аккордах. Примерно полчаса спустя я уловил лёгкое движение у себя за спиной. Прекратив игру, я обернулся и увидел её. Убедившись, что с ней всё в порядке, я вновь начал музицировать, но теперь — что-то тихое, лиричное, умиротворяющее. Я ощутил лёгкое прикосновение её пальцев на моих плечах, почувствовал тёплое дуновение её дыхания на своей шее, когда она осторожно, почти несмело, положила голову мне на плечо. В тишине, нарушаемой лишь последними нотами, она обратилась ко мне, и в её шёпоте слышалась робость: — Учитель… Скажите мне, наконец, ваше имя. Я всё ещё не знаю, как к вам обращаться… В этот миг до меня дошло: она давно догадывалась, что я не тот небесный ангел, каким представился ей вначале. Осознавая неизбежность признания, я отвернулся от инструмента, разорвав хрупкое объятие, но её рука по-прежнему лежала на моём плече, не желая отпускать. Готовясь излить поток извинений за свою ложь, я встретился с её взглядом — и он был полон такой бездонной нежности, что все слова застряли у меня в горле. В её глазах не было ни капли злобы, раздражения или осуждения. Она смотрела на меня так, словно видела не маску, а саму душу. И, почувствовав это безмолвное принятие, я сдался. — Моё имя… — голос мой звучал хрипло и непривычно глухо. — Моё имя — Эрик. — Эрик… — она произнесла его медленно. В её устах оно звучало как самая прекрасная музыка. — Красивое имя. Теперь я смотрел на неё совершенно иначе, отмечая любовь и симпатию, что светились в каждом её движении, в каждом вздохе. И то, что последовало дальше, было предсказуемо и пугающе. Я видел, как в её глазах разгоралось любопытство, желание узнать меня целиком, добраться до самой сути, до самой сокровенной тайны. — Эрик… — снова начала она, и в её голосе послышалась стальная решимость. — Прошу вас… снимите вашу маску. Едва эти слова сорвались с её губ, я резко отпрянул, отшатнулся на несколько шагов, охваченный внезапной паникой и внутренней борьбой. — Никогда! — прошипел я, и голос мой прозвучал сурово, почти злобно. — Никогда не проси меня об этом! Я рассчитывал испугать её, оттолкнуть, заставить отказаться от этой безумной идеи. Но реакция Ирен оказалась совершенно непредсказуемой. Вместо того чтобы отступить, она сделала шаг вперёд, затем ещё один, и вдруг мягко, но решительно обняла меня, прижавшись щекой к моей груди. — Простите, учитель… я не хотела задеть больную для вас тему, — прошептала она, и её слова были подобны тихому, умиротворяющему шелесту листьев. — Я лишь подумала… что если мы снимем все маски, то станем ещё ближе друг другу. Её извинения, её тёплые объятия отозвались в моём сознании глухим, нарастающим гулом, рождая странное, непонятное, но бесконечно приятное чувство где-то в глубине груди. Немного помедлив, я осторожно, почти несмело, ответил на её объятия, всё ещё думая о возможных последствиях этого рискованного шага. Мысленно я пролистал все наши прошлые дни, прожитые бок о бок: её тепло, её поддержку, постоянные знаки внимания, эти маленькие символические подарки, жесты, вроде ленты, что до сих пор украшала её волосы. Но главное — это был её взгляд. Взгляд, который проникал глубоко в душу, видя в ней что-то, чего не видел больше никто. Её глаза говорили красноречивее любых слов: что бы ни случилось, она останется со мной. Мне захотелось довериться ей, сбросить этот многовековой груз страхов и стыда. Наконец, преодолевая последние сомнения, я взял её за руку и привёл к кровати. Усадив её на край, я произнёс своё финальное, самое суровое предупреждение: — Запомни раз и навсегда, дитя моё: увидев моё настоящее лицо, ты потеряешь всякую возможность вернуться в свой прежний, солнечный мир. Ты будешь принадлежать этому мраку. Будешь принадлежать мне. Навсегда. Мои слова должны были вселить в неё ужас, заставить усомниться, отшатнуться. Но она лишь посмотрела на меня своим ясным, спокойным взглядом и твёрдо ответила: — Я и не собираюсь расставаться с вами, Эрик. Никогда. Эти простые слова породили во мне целую бурю противоречивых чувств. С одной стороны, это был необъяснимый восторг от её слепой преданности, а с другой — мучительное, грызущее беспокойство. Горький опыт прошлого подсказывал, что все, кто видел моё истинное лицо, реагировали одинаково — с животным страхом и непреодолимым отвращением. Я боялся увидеть это в её глазах больше всего на свете. Сделав глубокий, дрожащий вдох, я поднял руки к завязкам своей маски. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Я закрыл глаза, не в силах смотреть на неё в этот решающий миг, и сбросил кожаный покров. Несколько минут стояла полная, оглушительная тишина. Я боялся пошевелиться, боялся открыть глаза. Наконец, собрав всю свою волю в кулак, я медленно поднял веки. То, что я увидел, потрясло меня до самого основания. Её лицо не выражало ни страха, ни ужаса, ни даже жалости или сострадания. В её глазах, широко распахнутых, светилось что-то иное — бездонная, искренняя нежность и глубочайшее уважение. И тогда я почувствовал прикосновение. Сначала это была её рука — осторожная, почти невесомая, дотрагивающаяся до моего изуродованного лица. Её пальцы проследовали по шрамам и неровностям кожи с такой бережностью, словно прикасались к чему-то хрупкому и драгоценному. А затем я почувствовал влажное тепло её губ — она поцеловала мою щёку, самый страшный из шрамов. Этот простой, нежный жест вызвал во мне такую бурю эмоций, с которой я был не в силах совладать. Слёзы, которых я не знал много лет, подступили к глазам. Я из последних сил боролся с диким, первобытным желанием заключить её в объятия, приковать к себе, утянуть с собой в бездну моего одиночества навеки. Но, осознавая всю тяжесть возможных последствий такой страсти, я сумел сдержаться, отступив на шаг. — Видите, всё хорошо, — тихо, словно боясь спугнуть хрупкое мгновение, сказала она. — Я по-прежнему здесь. И никуда не хочу уходить. Её слова снова придали мне сил. В душе я понимал, что больше не могу бороться с нахлынувшими чувствами, но разум твердил о необходимости контроля. Взяв себя в руки, я произнёс, отворачиваясь, чтобы надеть маску: — Тебе пора возвращаться. Иначе эти глупцы заметят твоё отсутствие и поднимут на ноги весь театр. Одев маску, я провёл её обратно тем же путём. Мы шли молча, но это молчание было наполнено тысячью невысказанных слов. Когда мы достигли двери её гримёрной, она уже собралась уходить, но внезапно остановилась, обернулась, стремительно подбежала ко мне и, поднявшись на цыпочки, быстро, по-детски нежно коснулась губами моей щеки через маску. Затем она развернулась и скрылась за дверью, оставив меня в полнейшем смятении, один на один с бушующим ураганом непонятных и новых для меня чувств. Вернувшись в своё убежище, я остался наедине с хаосом, что царил в моей душе. Я отдался этой внутренней борьбе, пытаясь разобраться в собственных желаниях, страхах и этой новой, ослепляющей надежде. ——— Настал день спектакля. Театр бурлил и переливался огнями, готовясь к новому представлению. Я написал очередное письмо новым директорам, вновь потребовав назначить Ирен главной героиней постановки. Однако на этот раз они демонстративно, с вызывающей наглостью, проигнорировали моё распоряжение. Это было уже не просто неповиновение — это было открытое, публичное оскорбление. Воспользовавшись моментом, я прервал спектакль на самом его пике. Появившись перед всеми — и перед изумлёнными зрителями, и перед перепуганными артистами. — Я же просил оставить пятую ложу пустой! — прогремел мой голос, зловещий и полный власти, мгновенно приковав к себе внимание всей толпы. В зале повисла гробовая тишина, а затем его взорвался возмущёнными и испуганными возгласами. Одни смотрели на меня с откровенным недоумением, другие — с неприкрытым страхом. Но среди всех этих лиц мой взгляд выхватил один-единственный — взгляд Ирен. Она смотрела на меня не с осуждением или ужасом, а с тем самым глубоким, непоколебимым почтением и жгучим интересом, что сводили меня с ума. — У тебя роль без слов, жаба! — прошипела Карлотта, которая уже успела оправиться и вернуться в строй, когда Ирен что-то пробормотала. — Жаба? — моё внимание мгновенно переключилось на неё. — А может, это вы — жаба, мадам? Бросив эту фразу, я удалился, растворившись в темноте так же внезапно, как и появился. Я заранее позаботился о небольшом сюрпризе для мадам Карлотты — подменил её спрей для горла особым составом, известным своим временным свойством блокировать голосовые связки. Этот нехитрый трюк должен был обеспечить необходимые кадровые изменения в постановке. За сценой, бесшумно продвигаясь вдоль подвесных конструкций, я заметил ещё одного навязчивого посетителя — того наглеца Буке. Он явно преследовал цель поймать меня, выследить, но попал в ловушку собственной жадности и неосторожности. Прокравшись по балкам над сценой, он встретил меня. Стараясь убежатт от меня, он потерял равновесие, и упал. Я же набросил веревку на его шею, и затянул у него на шее. Его тело, бездыханное и жалкое, с глухим стуком рухнуло прямо на сцену, вызвав всеобщий шок, дикий вопль и панику среди зрителей. Воспользовавшись хаосом, я скрылся в тёмных лабиринтах закулисья и направился к гримёрной Ирен, желая удостовериться, что с ней всё в порядке и она не пострадала от суматохи. Однако, приближаясь к месту назначения, я застал любопытную и дурно пахнущую предательством картину: тот самый молодой аристократ, Кристиан, вёл её за руку прочь, по направлению к лестнице на крышу театра. Пользуясь знанием потайных ходов, я обогнал их и затаился за массивной мраморной скульптурой Аполлона, что украшала площадку перед выходом на кровлю, ожидая удобного момента. Они не заставили себя долго ждать. Уже через считанные секунды дверь скрипнула, и они вышли под ночное небо. — Что ты делаешь?! — послышался взволнованный голос Ирен. — Зачем ты привёл меня сюда? — Здесь небезопасно, Ирен, — быстро, почти тараторя, заговорил юноша. — То, что сейчас произошло на сцене… это не несчастный случай. Это было преднамеренное, хладнокровное убийство. Я в этом уверен! Я рискнул выглянуть из-за статуи. Картина, представшая моим глазам, была поистине интересной: он обнимал её за плечи, притягивая к себе, а она… она, как мне показалось, даже не думала вырываться. В её позе читалась растерянность, но не отторжение. — Потерпи совсем немного, — продолжал он, и в его голосе звучала слащавая, напыщенная уверенность. — Скоро я увезу тебя отсюда, подальше от этого проклятого места. Уже завтра мы начнём новую, светлую жизнь вдвоём. Я замер, вслушиваясь в каждый звук, до последнего надеясь услышать из её уст слова возмущения, протеста, категорический отказ. Но она молчала. С каждой секундой во мне росло леденящее душу ощущение, будто она вовсе не против происходящего. Будто её молчание — знак согласия. Казалось, будто она… радовалась этому предложению? — Пожалуйста, подожди ещё совсем чуть-чуть, — его голос прозвучал умиротворяюще. — Очень скоро мы публично объявим о нашей помолвке, и ты забудешь обо всех этих кошмарах навсегда. Забудешь обо всём этом ужасе. «Забыть? — пронеслось у меня в голове, и чёрная, ядовитая жваль подступила к горлу. — Забыть всё это? Неужели для неё всё, что происходило между нами, все эти уроки, прикосновения, взгляды… неужели всё это был всего лишь кошмар?» Смотреть на то, как этот юнец надевает на её палец золотое кольцо, а она покорно позволяет это делать, было невыносимо больно. Я отвернулся, прислонившись лбом к холодному мрамору статуи, моё дыхание стало частым и прерывистым. Когда за спиной послышались шаги, удаляющиеся в сторону выхода, я вышел из-за своего укрытия. Взгляд мой сразу упал на одинокую красную розу, брошенную на каменные плиты. Я медленно наклонился, и поднял её. В груди заныла тупая, невыразимая боль. Я смотрел на этот цветок, на этот символ предательства, около минуты, а затем разжал пальцы и позволил ему упасть обратно во тьму. Что ж, мы встретимся с ней на балу-маскараде. И тогда всё прояснится. ———— Бал-маскарад был в самом разгаре, когда я прибыл на это лицемерное мероприятие, готовый сыграть свою главную роль. Появившись на самой вершине парадной лестницы, в своём знаменитом алом домино и маске, изображающей лицо Смерти, я возвысил голос, привлекая всеобщее внимание. — Что же вы смолкли, господа? Вы решили, что я вовсе исчез? Вы скучали без меня? Ну а я писал вам оперу! Я принес готовый труд. Славу Дон Жуана! — мои слова прокатились под сводами, заглушая оркестр. В зале на мгновение воцарилась тишина, а затем он взорвался удивлёнными возгласами и шёпотами. На меня смотрели сотни глаз, наполненных страхом, любопытством и ненавистью. Я не удостоил их своим вниманием. Спустившись вниз, я вручил директорам свой новый готовый труд — партитуру оперы «слава Дон Жуана», и отпустил парочку «дельных» советов по её постановке. Когда дело дошло до Ирен, я заметил, что она отделилась от своего назойливого кавалера и смело приблизилась ко мне сквозь толпу. — Мадмуазель Бернард, безусловно, обладает самым прекрасным и перспективным голосом из всех, что я когда-либо слышал в этих стенах, — громко заявил я, останавливаясь прямо перед ней. Я взял девушку за подбородок и мягко приподнял её лицо, заглядывая в самые глубины её глаз, пытаясь прочитать в них истину. — Я надеюсь, она проявит благоразумие, примет единственно верное решение и вернётся к своему учителю, — многозначительно завершил я, давая ей понять, что мне всё известно. Реакция её женишка-аристократа не заставила себя ждать. Он ринулся вперёд, побагровев от злости и уязвлённого самолюбия. — Немедленно уберите свои руки от неё, монстр! — выкрикнул он, действуя импульсивно и глупо. Но то, что произошло дальше, удивило абсолютно всех, включая меня. Ирен резко обернулась к нему, и её обычно тихий, мелодичный голос прозвучал с такой силой и яростью, что зал снова замер. — Заткнись! — крикнула она, нарушая оглушительную тишину. — Заткни свой рот сию же секунду! Впервые я услышал, как она кричит от настоящей, кипящей злости. Внутри меня всё ликовало от её порыва, но я не подал виду ни малейшей искорки удивления или торжества. Сделав ей едва заметный, одобрительный кивок, я отстранился и растворился в толпе, а затем и вовсе скрылся из зала. По потайным ходам, известным лишь мне одному, я направился к её гримёрной. Всю дорогу меня не отпускала мысль, что она может пойти туда — искать меня, желая объясняться. Моё предчувствие не подвело: едва я оказался за зеркалом, как услышал её голос. Она стояла посреди комнаты, держа в руках какую-то небольшую коробочку, и с надеждой вглядывалась в своё отражение. — Учитель? — тихо позвала она. — Вы здесь? — Надо же, — прозвучал мой голос из ниоткуда, сухой и полный горькой иронии. — Мадмуазель Бернард вдруг вспомнила, что у неё есть учитель. А казалось, только вчера вы так мечтали упорхнуть от меня прочь со своим блестящим светским поклонником. — Маэстро, умоляю, покажитесь мне, — тихо, почти умоляюще, попросила она. — Я должна всё объяснить. Я хочу всё прояснить. Я сделал шаг из тени, материализовавшись прямо перед ней, и протянул руку — скорее из привычки, чем с определённым намерением. Но вместо того чтобы робко принять её, девушка стремительно, порывисто бросилась ко мне, обвила мою шею руками и прижалась ко мне так сильно, словно пыталась стать частью меня. Сначала я застыл в полном недоумении, ошеломлённый такой внезапной вспышкой чувств, но через мгновение моё собственное напряжение уступило место её порыву. Я смирился, мои руки медленно обняли её в ответ, осторожно прижимая к себе, боясь причинить малейшую боль. — Простите меня, маэстро… — прошептала она, её слова были едва слышны, а губы касались моей маски. — Я не хотела… я не думала, что моя глупая ошибка может так сильно побеспокоить вас, причинить вам боль. Я не стал ничего говорить. Мягко высвободившись из её объятий, я взял её за руку и повёл по знакомым тёмным коридорам, ведущим к нашему — моему — тайному убежищу. Весь путь мы проделали в полном молчании, но это молчание было уже иным — не тягостным, а насыщенным невысказанными словами и пониманием. Как только мы вошли в главную залу моего подземного дома, я остановился и, наконец, обернулся к ней. — Ну что ж, — произнёс я, и в моём голосе уже не было прежней сухости. — Теперь я готов выслушать ваши объяснения. — Кристиан… — начала она, снова опуская глаза, и этот жест почему-то снова стал меня раздражать. — Это человек из моего давнего прошлого. Его отец — друг нашей семьи. Он бывал в нашем доме, когда мы были ещё детьми, задолго до того, как я пришла в оперу. Он всегда считал себя самым лучшим, самым достойным, был избалован и слеп к желаниям других. С возрастом его характер стал только хуже. Несколько дней назад он случайно нашёл меня здесь и… вознамерился возобновить наши давние, несуществующие отношения. Он заговорил о браке, о долге… А в тот вечер он затащил меня на крышу и… надел это кольцо мне на палец, совершенно не спрашивая моего желания. А сегодня, на балу, я собралась с духом, чтобы заявить ему о своём категорическом несогласии и вернуть ему его подарок! Вы… вы, наверное, слышали, что происходило тогда на крыше… Всю свою речь она произносила, склонив голову, и это её смирение чертовски бесили меня. Я не сдержался, сделал резкий шаг вперёд, взял её за подбородок и заставил поднять голову, чтобы взглянуть прямо в глаза. И в них я увидел не ложь — лишь искреннюю печаль и глубочайшее раскаяние. — Я слышал, — прервал я её, и сам не понял, зачем говорю это. То ли для того, чтобы она просто знала, то ли чтобы вызвать в ней ещё большее чувство вины. — Я слышал каждое ваше слово. А также я слышал, как он предлагал забрать тебя отсюда, увести в какое-то безопасное место. Неужели тебе не хочется уйти? Уехать из этой оперы, где творятся такие ужасы, где совершаются убийства? Неужели тебе не страшно находиться рядом с чудовищем? С убийцей? Я смотрел на неё, уже заранее зная, что, какой бы ответ она ни дала, я не намерен отпускать её. Никогда. В её глазах читалось неподдельное, живое волнение. Она смотрела на меня, ища нужные слова. — Нет, — наконец выдохнула она, и её голос вновь обрёл твёрдость. — Я не боюсь. Я знаю, что вы никогда не причините мне вреда. Никогда. Поэтому я не покину вас. Несмотря ни на что. Её слова вызвали на моих губах под маской лёгкую, почти неуловимую улыбку. Я отвернулся от неё и сделал несколько шагов вглубь комнаты, чтобы скрыть охватившее меня смятение чувств. В этот момент она снова окликнула меня. — Эрик… Я обернулся и посмотрел на неё вопросительно, давая понять, что жду продолжения. — У меня… у меня для тебя есть подарок, — произнесла она, и в её голосе снова послышалась лёгкая робость. Она протянула мне маленькую бархатную коробочку. Внутри лежал массивный серебряный перстень с тёмным камнем. Я взял его и повертел в руках. На внутренней стороне, на полированном металле, была искусно выгравирована крошечная, идеально выполненная роза. Эта деталь, этот намёк на нашу первую встречу и на тот цветок, что я ей когда-то подарил, заставили меня снова улыбнуться уже по-настоящему. — Благодарю тебя, — тихо сказал я и немедленно надел кольцо на палец, всем видом показывая, что принимаю его дар и оставляю тот неприятный инцидент с Кристианом в прошлом. Но на этом сюрпризы не закончились. Она с лукавой улыбкой протянула мне ещё одну, более объёмную коробку, из которой пахло ванилью и миндалём. — Это тот самый десерт, что сейчас все обсуждают в городе. Я принял угощение, поставил коробку на стол и направился за столовыми приборами. Всю нашу небольшую, импровизированную трапезу мы провели за негромким, спокойным разговором, избегая острых углов и наслаждаясь возобновившимся между нами миром. И вот, в самый разгар этой идиллии, она снова посмотрела на меня с той самой мольбой в глазах. — Эрик… — снова начала она, и я уже понял, о чём она хочет попросить. — Прошу тебя… сними свою маску. Снова. Позволь мне видеть тебя. Я был искренне удивлён. Неужели после всего пережитого, после того шока, что она испытала впервые, она снова хочет лицезреть это? Жаждала этого? Однако, видя её непоколебимую решимость, я не стал сопротивляться. Медленно, давая ей время передумать, я снял маску. И в ответ… я увидел её улыбку. Тихую, спокойную, лишённую всякого отвращения или притворства. И вправду, она была странной, моей ученицей. И на этом она не перестала меня удивлять. Она просто смотрела на меня — и улыбалась. Как смотрят на самое дорогое и любимое существо на свете. Однако на этом сюрпризы с её стороны не закончились. Под конец нашей неспешной, умиротворяющей трапезы, когда последние крошки изысканного десерта исчезли, а в воздухе ещё витал сладкий аромат ванили, она внезапно подняла на меня свой ясный, застенчивый взгляд и произнесла: — Эрик… а не хочешь ли ты станцевать со мной? Вопрос был настолько неожиданным и выбивающим из колеи, что я на мгновение совершенно растерялся. Танец? Со мной? В этом подземном царстве, под сводами, видевшими лишь моё одиночество и отчаяние? Мысль показалась мне одновременно и восхитительной, и абсурдной. Но, увидев лёгкое смущение и надежду в её глазах, я быстро взял себя в руки. Внутренняя насмешка над собственными страхами заставила меня сделать шаг вперёд. Я счёл за честь это предложение. — Мадмуазель, — произнёс я с лёгким, почти придворным поклоном, в котором была ирония и неподдельная нежность. — Вы оказываете мне величайшую честь. Я к вашим услугам. Я протянул ей руку в изящной перчатке. Она, улыбаясь своей сокровенной, таинственной улыбкой, приняла моё приглашение и встала. Её пальцы легли на мою ладонь, и я повёл её на импровизированный паркет — в центр просторной залы, где призрачные отсветы от канделябров заменяли нам люстры бального зала. Приняв безупречную, отточенную годами одиночества позу для вальса, я начал тихо напевать мелодию. Это была одна из тех песен, что рождались в моей душе в моменты тихой грусти и надежды, никогда не записанная на ноты, звучавшая лишь в стенах моего убежища. Звук моего голоса, приглушённый и бархатный, заполнил пространство вокруг нас, создавая интимную, волшебную ауру. Под эту тихую, рождённую сию минуту музыку мы начали медленно двигаться. Сначала осторожно, почти несмело, вырисовывая первые неуверенные фигуры. Я вёл её с врождённой грацией, которой меня не лишили даже годы изгнания, а она следовала за моими движениями с удивительной чуткостью и доверием, словно мы танцевали вместе всю жизнь. Изначально между нами сохранялась принятая в свете почтительная дистанция. Но затем Ирен, словно повинуясь порыву, которого не могла сдержать, сделала шаг ближе. Она наклонила голову и положила её мне на грудь, прямо над бешено колотившимся сердцем, которое, казалось, готово было вырваться из клетки и упасть к её ногам. Её дыхание было тёплым и ровным, а запах её волос — сладким, как спелые летние ягоды. Я замер на долю секунды, поражённый смелостью и простотой этого жеста. Затем моя рука, лежавшая на её талии, сама собой притянула её ещё ближе, почти стирая ту последнюю, невидимую грань, что отделяла учителя от ученика, призрака от человека. Дистанция исчезла. Остались только мы двое, плывущие в тихом вальсе под звуки моего голоса в полумраке подземного озера. Мы кружились так ещё некоторое время, и я полностью растворился в этом моменте, в чувстве её близости, в ритме нашего общего дыхания. Вся моя трагическая, тёмная жизнь отступила куда-то далеко, оставив лишь тепло её щеки на моей груди и лёгкость её шага. — Эрик… — её голос прозвучал тихо, но чётко, нарушая магию танца. Я перестал напевать, всё ещё держа её в объятиях. — Да, моя дорогая? — откликнулся я, заглядывая в её приподнятое ко мне лицо. — Я тебя люблю, — произнесла она просто и ясно, без намёка на сомнение или робость, словно констатировала самый очевидный в мире факт. От этих слов мир перевернулся с ног на голову и замер. Я остолбенел, не в силах пошевелиться или издать звук. Мой разум отчаянно пытался осмыслить услышанное, отыскать в нём подвох, намёк на жалость или, что ещё хуже, — на насмешку. Неужели мои уши, так долго слышавшие лишь эхо собственного безумия и проклятий, сыграли со мной злую шутку? Неужели это были слуховые галлюцинации, порождённые безнадёжной тоской? Но я смотрел в её глаза — ясные, чистые, сияющие такой искренностью, что любое сомнение рассыпалось в прах. Это была правда. Шокирующая, невероятная, ослепляющая правда. Не говоря ни слова, движимый порывом, сильнее которого я не знал, я мягко приподнял её лицо за подбородок. Мои пальцы едва касались её кожи, боясь причинить малейшую боль или испугать. Я видел, как в её глазах читалось лёгкое ожидание, но не страх. И тогда я склонился к ней и коснулся её губ своими. Это был не страстный, а скорее вопрошающий, нежный, почти робкий поцелуй — печать, скрепляющая её признание, последняя проверка на прочность её слов. Она замерла на мгновение, совершенно неподвижная, и я уже готов был отпрянуть, проклиная свою стремительность. Но затем что-то в ней отозвалось. Она очнулась, и её губы мягко, но уверенно ответили на моё прикосновение. Это был тихий, полный глубокого чувства и доверия ответ, который разом сжёг все мои последние сомнения. Когда мы отстранились, дыхание у нас обоих было сбившимся с ритма. Я не отпускал её, всё ещё держа её лицо в своих руках, и одарил её пристальным, изучающим взглядом, пытаясь прочитать малейшую тень сожаления или отторжения. Но увидел лишь лёгкое, очаровательное смущение. Она вся вспыхнула, а затем сгоряча прижалась лицом к моей груди, пытаясь скрыть пунцовые щёки. — Ну надо же… — прошептала я, и моя маска скрыла самую широкую, самую настоящую улыбку, что появлялась на моём лице за все долгие годы моей жизни. Её по детски чистая реакция была восхитительна. Улыбаясь её поведению, я медленно отпустил её и направился к своему верному органу. Мне нужно было выплеснуть наружу бурю эмоций, что бушевала во мне. Я сел за клавиши, и мои пальцы сами нашли нужные аккорды. Зазвучала мелодия — уже не тихая и грустная, как для танца, а мощная, ликующая, полная торжества и какой-то невероятной, окрыляющей надежды. Это был гимн. Гимн ей. Она же, не говоря ни слова, подошла и присела рядом, устроившись поудобнее и подперев голову рукой, полностью отдавшись власти музыки. Её глаза были закрыты, а на губах играла та самая, счастливая, смущённая улыбка. Когда я закончил, последний аккорд ещё долго витал под сводами, постепенно затихая и растворяясь в тишине. Я обратил своё внимание на неё. Она сидела в той же позе, совершенно неподвижная, и казалось, не замечала, что музыка смолкла, настолько глубоко она ушла в себя или в те чувства, что рождала моя игра. Подойдя ближе и встав у неё за спиной, я заглянул через её плечо и заметил, что она что-то быстро и увлечённо рисует на лежавшем рядом листке нотной бумаги. Она была так поглощена процессом, что не слышала моих шагов. Приглядевшись получше, я сразу же узнал сюжет. На бумаге возникал я сам, сидящий за органом в своей привычной позе, склонившийся над клавишами. Поза была схвачена удивительно точно — каждый изгиб спины, наклон головы, напряжение пальцев. Это был не просто набросок, а живой, наполненный эмоцией портрет. Под конец она аккуратно, изящным почерком вывела в углу листка несколько строк — короткий, набросанный наспех стих. И лишь тогда, закончив и удовлетворённо вздохнув, она подняла глаза и опешила, не обнаружив меня на привычном месте за инструментом. Она растерянно огляделась, и в этот момент я мягко протянул руку, чтобы взять у неё рисунок. — Позволь? — тихо попросил я. Она вздрогнула, повернулась ко мне и, всё ещё смущённая, молча передала мне листок. Её взгляд встретился с моим, и в нём читалась лёгкая тревога — как я отнесусь к её творчеству. Я внимательно, не отрываясь, разглядывал рисунок, поражаясь точности линий и той глубине чувства, что ей удалось вложить в изображение. — Оказывается, — произнёс я наконец, и в моём голосе звучало неподдельное изумление, — у тебя скрыто столько талантов, о которых я даже не подозревал. Это… потрясающе, Ирен. И правда, за всё время нашего знакомства я видел в ней лишь певицу. О её способностях к рисованию, да ещё на таком уровне, я не знал ровным счётом ничего. Это открытие делало её образ в моих глазах ещё более глубоким и загадочным. — Можно я сохраню это? — спросил я, уже зная, что ни за что не расстанусь с этим портретом. Она лишь кивнула, всё ещё не в силах вымолвить слова от смущения. Я аккуратно, с нежностью свернул листок в трубочку и убрал его во внутренний карман своего сюртука, поближе к сердцу. Не успел я развернуться, как снова услышал её голос, на этот раз ещё более тихий и неуверенный: — Знаешь, Эрик… я ещё немного умею играть на фортепиано. От этой новости у меня перехватило дыхание. Боже правый! И почему она скрывала это от меня всё это время? Без лишних слов я снова взял её за руку и мягко, но настойчиво подвёл к массивному инструменту. — Пожалуйста, — просто сказал я, указывая на клавиши. — Сыграй мне. Я очень хочу это услышать. Она с лёгкой дрожью в пальцах, но с твёрдой решимостью в глазах села на моё место. Она на секунду замерла, собралась с мыслями, а затем её пальцы коснулись клавиш. Зазвучала мелодия — нежная, меланхоличная, текучая как ручей. Она играла не виртуозно, но очень проникновенно, с чувством, вкладывая в каждую ноту частичку своей души. Это была совсем не та музыка, что обычно рождалась в этих стенах. Когда последняя нота отзвучала, в зале повисла тишина. Я смотрел на неё, всё больше поражаясь этой девушке. — Что это была за музыка? — поинтересовался я. — Я никогда не слышал её прежде. Она задумалась, и на её лице появилось лёгкое усилие припоминания. — Если честно, то я и сама не помню названия, — призналась она, пожимая плечами. — Я слышала эту мелодию очень давно, в детстве, кажется. Она просто засела у меня в голове. Я иногда наигрываю её, когда остаюсь одна. На это я лишь покачал головой и с наигранной суровостью поинтересовался: — Ну что ж, мадмуазель Бернард, признавайтесь! Остались ли у вас ещё какие-нибудь скрытые таланты, о которых ваш учитель должен узнать? В ответ она лишь загадочно улыбнулась, поднявшись с места у органа, и её взгляд сказал яснее любых слов: «Это пока останется моей тайной». Остаток вечера мы провели в лёгких, непринуждённых разговорах. Она расспрашивала меня о музыке, о композиторах, а я, в свою очередь, пытался деликатно выведать другие детали её жизни до оперы. Время летело незаметно. Я стал замечать, что Ирен начинает клонить в сон: её веки тяжелели, а ответы становились всё более задумчивыми и тихими. Я уже собрался было предложить ей лечь спать, как вдруг она, словно ища опоры, переменила позу и просто положила свою голову мне на колени. От такого внезапного и безоговорочного проявления доверия я снова опешил. Это была высшая степень близости, наивная, от которой у меня перехватило дыхание. Я замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий миг. Но затем, быстро взяв себя в руки, я продолжил тихий, убаюкивающий разговор, а моя рука сама собой, почти без моего ведома, поднялась и начала нежно, осторожно поглаживать её волосы, распустившиеся по моим коленям тёмным шелковистым водопадом. Моё прикосновение, казалось, окончательно убедило её в безопасности этого места. Её дыхание стало ровным и глубоким, и уже через считанные секунды она заснула, словно котёнок, чувствующий себя в полной безопасности. Смотря на неё сейчас, на её безмятежное, озарённое огнём свечей лицо, я не мог отделаться от навязчивой, почти мистической мысли: как такая удивительная, многогранная девушка могла по собственной, ничем не принуждённой воле остаться здесь, рядом со мной — существом, от которого все шарахались как от прокажённого? А удивительной она была во всех аспектах. Как выяснилось сегодня, она не только обладала божественным голосом, который я лелеял и оттачивал, но и имела тонкий художественный вкус и талант к рисованию. Она могла извлечь из инструмента музыку, что трогала душу. Она была нежной, тихой, скромной, но её поведение на бале ясно показало — в ней таилась стальная воля и решимость, и если её вывести из себя, то постоять за себя и за тех, кого она любит, она сможет с лихвой. И почему-то мне казалось, что я видел лишь малую толику её возможного гнева. Но самое главное, то, что восхищало и потрясало меня больше всего, — это то, что она без тени страха или брезгливости смотрела на моё изуродованное лицо. Она не просто не боялась находиться рядом — она жаждала этой близости, сама просила снять маску. Она видела самую суть, тусклое пламя моей души, скрытое под уродливой оболочкой, и тянулась к нему. Это было чудо, не поддающееся никакому рациональному объяснению. Не в силах более нарушать её покой, я с величайшей осторожностью, стараясь не сделать ни малейшего шума, приподнял её на руках. Она что-то прошептала во сне и ещё сильнее прижалась ко мне. Моё сердце сжалось от переполнявшей его нежности. Я отнёс её на диван, уложил на мягкие подушки и накрыл пледом, бессознательно повторив тот жест, что сделал для неё когда-то в первую нашу встречу здесь. Затем я вышел из комнаты и снова направился к органу. Этот вечер, подаренный ею, вызвал во мне такой прилив вдохновения, такую бурю новых, светлых чувств, что их необходимо было немедленно излить в музыку. Я сел за клавиши и погрузился в работу, забыв о времени, полностью отдавшись творческому порыву. Прошло довольно много времени, может быть, час или два, когда я уловил лёгкий, почти неслышный шорох у себя за спиной. Я дописал последний аккорд симфонии, что рождалась под моими пальцами, и медленно обернулся. В дверном проёме, Ирен. Она смотрела на меня с той самой мягкой, сонной улыбкой, что появляется на лицах людей, только что пробудившихся ото сна. Я улыбнулся ей в ответ, но в душе уже сжималось от предчувствия скорой разлуки. Как же мне не хотелось отпускать её. Но здравый смысл взялл верх. Репетиции, спектакли, её обязанности, мои планы… — Увы, мне пора возвращать тебя обратно, — произнёс я, и мой голос прозвучал с лёгкой, непроизвольной грустью. — Времени остаётся совсем немного. Но мы встретимся сегодня на сцене. Я буду ждать этого момента. После этих слов я подошёл к ней, чтобы проводить. Когда мы должны были прощаться, я встал в ожидании. Но она, вместо того чтобы повернуться к выходу, сделала шаг навстречу и снова, как и тогда, заключила меня в тёплые, безмятежные объятия, прижавшись щекой к моей груди. — До скорого, Эрик, — прошептала она. И только затем, не оборачиваясь, ушла, растворившись в тёмном проходе, ведущем наверх, в мир людей. Конечно, расставаться не хотелось категорически. В моей груди бушевала буря противоречий: желание запереть её здесь, навсегда оставить при себе, и понимание, что именно её свобода и её талант, сияющий на сцене, и делают её той, кем она является. Кроме того, сейчас и у меня были важные, неотложные дела. Я прошёл по знакомым, извилистым коридорам, не освещая себе путь, ибо каждую щель, каждый поворот знал как свои пять пальцев. Вскоре я достиг нужной двери и без стука вошёл в небольшую, уютную комнатку мадам Жири. Она сидела в кресле за вязанием и, кажется, поджидала меня. Наши взгляды встретились. В её глазах читалось не беспокойство, а скорее усталое принятие — она знала, что я приду к ней сегодня. — Мадам, — начал я, закрыв за собой дверь и оставаясь стоять посреди комнаты. Голос мой был спокоен и ровен, но в нём чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться. — Кто тот молодой человек, что постоянно ошивается вокруг Ирен? Я видел их вместе на крыше. Мадам Жири вздохнула, отложила вязание и посмотрела на меня с тем выражением, с которым смотрят на неизбежное стихийное бедствие. — Кристиан, — ответила она. — Старый друг семьи Бернар. И, как теперь все поголовно утверждают, её официальный жених. Помолвка, должно быть, скоро будет объявлена официально. От этих слов, произнесённых с такой лёгкостью, у меня внутри всё похолодело и сжалось в тугой, болезненный комок. Какое-то жалкое, ничтожное насекомое осмелилось… — Жених? — моё удивление было искренним. — Значит, жених. А мне она говорила, что этот наглец — всего лишь надоедливый поклонник из прошлого, который не даёт ей прохода и преследует её против воли. Интересно, кому же из вас двоих мне стоит верить? Вопрос повис в воздухе. И в тот же миг в мою голову пришла ясная, холодная мысль. — Он сейчас здесь? — спросил я, и на этот раз мой голос приобрёл низкие, металлические, опасные нотки. Я смотрел на мадам Жири, не мигая, выискивая малейший сигнал лжи или страха в её старческом лице. Она поняла, что солгать или уклониться от ответа не получится. Судорожно сглотнув, она опустила глаза и пробормотала: — Здесь… Не дав ей договорить и опомниться, я резко развернулся и быстрыми, бесшумными шагами направился прочь. Мне не нужно было гадать, где их искать. Моё шестое чувство, моя интуиция, ревность — называйте как хотите — с безошибочной точностью указывали направление: крыша. Они должны быть на крыше. За мной, стуча туфлями и что-то бормоча себе под нос о том, что «не стоит мешать молодым» и что «мне давно пора отпустить её и оставить в покое», быстрым шагом побежала мадам Жири. Её слова пролетали мимо моих ушей, не задерживаясь в сознании. Единственное, что имело для меня значение, — это то, что скажет Ирен. Её ответ будет приговором. Ему. Или мне. Мы добрались до выхода на крышу. Дверь была приоткрыта, и из щели доносились голоса. Я был прав. Замерев в тени дверного проёма, я стал невидимым свидетелем. — И что же ты тут делаешь, Кристиан? — это был голос Ирен, и он звучал холодно, устало и раздражённо. — Мне кажется, или я вчера на балу выразилась достаточно ясно? Я не желаю тебя видеть. Ты понял меня? Сердце моё сделало ликующий прыжок в груди. Но я продолжил слушать. — Ирен, милая, одумайся! — это уже голос того самого виконта, напыщенный и в то же время умоляющий. — Вчера я долго говорил с мадам Жири. И она открыла мне глаза! Она сказала, что этот… этот монстр, что скрывается в подвалах, обладает каким-то гипнотическим голосом, что он может зачаровывать людей, подчинять их волю! Ты просто попала под его дьявольские чары, не ведаешь, что творишь! Но, прошу тебя, доверься мне! Доверься тому, кто любит тебя по-настоящему! Я смогу вырвать тебя из этого кошмара, я спасу тебя! От его слов мои глаза медленно, как у хищника, повернулись в сторону запыхавшейся мадам Жири. Она съёжилась под моим взглядом, в котором читалось леденящая душу жажда расплаты. Но сейчас она была не важна. Я ждал. Ждал ответа Ирен. Её следующая реплика должна была всё решить. И она её произнесла. И её слова превзошли все мои самые смелые ожидания. — Во-первых, — её голос зазвенел, как отточенная сталь, — не смей никогда и ни при каких обстоятельствах называть его монстром. Этого я тебе не прощу. Никогда. Запомни это. А во-вторых, — она сделала шаг вперёд, и в её позе читалась такая сила и достоинство, что, я уверен, он почувствовал себя ничтожным, — поверь, я-то уж точно лучше знаю, нахожусь ли я под чьими-то чарами или нет. И не нужно меня в этом разубеждать. Я — не маленькая девочка, и я сама в состоянии решать, с кем мне быть, кому доверять, а кому — нет. И я не потерплю вмешательства в свою жизнь. Ни от тебя, ни от кого бы то ни было ещё! Я слушал, и внутри меня ликовало всё моё естество. Это была не просто защита — это был манифест. — Единственный человек на свете, — продолжала она, и каждое её слово било по виконту с силой кувалды, — кому я могу и готова позволить принимать решения за себя, — это именно тот, кого ты с таким отвращением и высокомерием только что осмелился оскорбить. Потому что ему я доверяю безоговорочно. Я уверена, как ни в чём другом, что он никогда не примет такого решения, от которого мне будет плохо или больно. Его воля — это моя воля. Эти слова, эта абсолютная, слепая вера вызвали в моей душе странное, новое, щемяще-приятное чувство. Я почувствовал не просто обладание, а колоссальную ответственность. Такую тяжелую и такую желанную. Она закончила и, видимо, собралась уходить. Я уже мысленно похвалил её и готовился к своему выходу, чтобы окончательно добить этого ничтожного аристократишку. Но тут он, собрав последние силы, выкрикнул ей вслед свою самую большую, как ему казалось, козырную карту: — Да ты просто не видела, что скрывается под его маской! Ты не знаешь всей правды! Я знаю, что под этой маской скрывается ужасно, чудовищно уродливое лицо, от одного вида на которое у нормального человека кровь стынет в жилах и перехватывает дух! Скорее всего, он тебе его никогда и не показывал, потому что знает — только взгляни ты на это, и ты побежишь отсюда без оглядки, в ужасе! Понимаешь, он… Он не успел договорить. Ему просто не дали. Ирен развернулась с такой скоростью, что я едва уловил движение. Она подошла к нему не шагом, а каким-то одним стремительным порывом. И со всей силы, вложив в удар всю свою ярость, обиду и презрение, она ударила его по лицу. Звук был громким, хлёстким, звонким. От неожиданности даже я на миг застыл, поражённый такой яростью, исходящей от всегда тихой и сдержанной Ирен. — Возможно, я удивлю тебя, — заговорила она, и её голос теперь был тихим, но таким насыщенным холодной ненавистью, что, мне кажется, он почувствовал исходящий от неё мороз. — Но я видела его без маски. Не он показал мне — я сама его об этом умоляла. И меня ни капли не страшит и не отвращает то, что я вижу под ней. И даже наоборот, — она сделала паузу, чтобы её слова обрели нужный вес, — я нахожу его черты невероятно, неизъяснимо привлекательными. Потому что в них — его история, его боль и его сила. А вот если ты, — она ткнула пальцем ему в грудь, — не перестанешь в таком гнусном ключе говорить о том, кто мне дороже всего на свете, я лично тебя спущу с этой крыши. Её слова повисли в воздухе. Я перевёл взгляд на мадам Жири. Та стояла с широко раскрытыми глазами и открытым от изумления ртом. Выражение её лица было говорящем. Ирен, не дожидаясь ответа, с высоко поднятой головой развернулась и гордо удалилась, скрывшись в дверном проёме. Я дождался, пока её шаги затихли, и тогда вышел из тени. Я медленно прошёл мимо мадам, и остановился у нее за спиной. — Надеюсь, — произнёс я тихим, шелестящим, как змеиная кожа, шёпотом, — теперь вы уяснили для себя раз и навсегда и больше не будете лезть туда, куда вас не просят, и обсуждать с кем попало то, о чём вам не следует знать. Надеюсь, урок усвоен? Не дожидаясь ответа, я повернулся и удалился, оставляя их обоих — униженного аристократа и перепуганную даму — стоять на ветру, и переваривать только что услышанное. Моё сердце пело. Она защищала меня. Она любила меня. И ради этого стоило жить. Время, проведённое в предвкушении этого вечера, пролетело стремительно и незаметно, как песок сквозь пальцы. И вот он настал — час премьеры «Торжествующий Дон Жуан », моей оперы, моего завещания, моего торжества. Из своей тёмной ложи, невидимый ни для кого, кроме одной-единственной души в этом зале, я наблюдал, как наполняется зрителями партер, как в ложах вспыхивают огни бриллиантов и звучит нетерпеливый гул голосов. Воздух был густым от ожидания, от нервного напряжения и праздничного возбуждения. Но мой взор был прикован лишь к одной точке — к сцене. Туда, где должна была появиться она. Моя Ирен. Моя победа. Когда занавес дрогнул и пополз вверх, открывая волшебный мир декораций, моё сердце замерло. И вот она вышла. Ослепительная, хрупкая и невероятно сильная в своём. Первые же ноты её арии, чистые и пронзительные, как утренний птичий щебет, заставили замолкнуть самый шумный и скептически настроенный зал. Она пела о любви, о трепете, о надежде, и каждый звук был наполнен такой искренностью, что, казалось, не она играла роль, а сама жизнь на мгновение стала оперой. Я наблюдал за каждым её движением, за каждым взглядом, ловя малейшие оттенки её игры. И я видел, как в сторону кулис крадётся тот жалкий трусишка Пьянджи, готовый испортить всё своим неуместным появлением. Мой час пробил. Дождавшись, когда он скроется в тени кулис, я бесшумно последовал за ним. Он что-то бормотал себе под нос, поправляя жабо, и не услышал моих шагов. Одно точное, выверенное движение — и моя рука в сдавила его горло, лишая не столько воздуха, сколько сознания. Он беззвучно осел на пол, всего лишь кукла, которой перерезали ниточки. Я мог бы сделать больше. Гораздо больше. Но мысль о том, чтобы омрачить этот вечер для Ирен даже намёком на настоящую смерть, была для меня невыносима. Пусть это будет просто несчастный случай — растерялся, упал в обморок от волнения. Жалко и смешно. А на сцене в это время лилась её божественная музыка. «Все мысли лишь о радости одной…» Её голос парил под самыми сводами театра. Это был мой сигнал. Мой выход. Сердце бешено колотилось в груди, но не от страха, а от предвкушения. От власти. От того ликования, что пьянило сильнее любого вина. Я сделал шаг из темноты на освещённую сцену. И появился. Перед ними всеми. Призрак Оперы, ставший на мгновение плотью. На лицах артистов, застывших на сцене, и на лицах зрителей в первых рядах отразилось одно и то же: шок, недоверие, чистый, животный ужас. Зал ахнул, а затем замер в гробовой, звенящей тишине, которую нарушал только моё пение. Я был центром вселенной, её тёмным божеством, явившимся для свершения суда. «Пассорино, уходи! У меня немало дел впереди…» Я пел, обращаясь к ней, к моей Ирен, к моей Эльвире. Она сидела на коленях, перебирая бутафорские розы, и её глаза, огромные и сияющие, были прикованы ко мне. В них не было страха. Были лишь изумление, восторг и безоговорочное доверие. Она играла свою роль, и играла гениально, потому что делала это не для зала, а для меня. Я приближался к ней, и каждый мой шаг отдавался гулким эхом в этой оглушительной тишине. Мой голос, низкий, бархатный, полный скрытой силы и страсти, заполнял собой всё пространство, подчиняя его себе. И тогда я заметил его. В первом ряду, бледный как полотно, с искажённым злобой и страхом лицом сидел он — Кристиан. Этот назойливый, ничтожный мушкетер, осмелившийся претендовать на то, что принадлежало мне по праву творца и… по праву любви. Мой взгляд на мгновение задержался на нём, холодный и обещающий. «Твои часы сочтены, мальчишка», — пронеслось у меня в голове. Но не сейчас. Сейчас мое время принадлежало ей. Только ей. «Сделан шаг, возврата нет, отбрось сомнения, конец игре в невинность и в слова. Позабудь все «если-то»! Нет смысла спорить: мечте пора вступить в свои права!» Я пел эти слова, обращая их прямо к ней, вкладывая в них весь свой тайный смысл, всю нашу общую историю. Она медленно, грациозно, как во сне, поднималась с колен, и её движение было частью нашего странного, мистического дуэта. Она шла ко мне, и зал, заворожённый, наблюдал за этим, не в силах пошевелиться или издать звук. Персонал оперы, артисты, стоящие на сцене, — все застыли, как статуи, не в силах отвести взгляд от разворачивающейся драмы. «Что за пожар в душе горит?!» Я оказался у неё за спиной, так близко, что мог чувствовать исходящее от неё тепло, слышать её учащённое дыхание. Весь мир сузился до пространства между нами двумя. Я видел, как вздрагивает её обнажённое плечо. Одна моя рука в нежно, почти без давления прикоснулась к её шее, ощущая под тонкой кожей бешеный, птичий ритм её пульса. Он бился в унисон с моим собственным сердцем. «Каким желаниям путь открыт? Какой соблазн…» Я вёл ладонью с её шеи вниз, по её руке, скользя по бархату костюма, ведя её за собой в этом танце-искушении. Это был не просто жест по сценарию. Это было заклинание. Обещание. Заключение договора. Затем я отстранился, давая ей возможность ответить. И она запела. Её голос, вначале дрожащий и неуверенный, с каждой нотой набирал силу и мощь. Она не просто пела партию — она проживала её, вкладывая в каждую фразу всю свою душу, все те чувства, что бушевали между нами. Она отвечала на мой вызов, принимала мои правила и превосходила все мои ожидания. Она была великолепна. Весь остаток номера прошёл на одном дыхании, на каком-то невероятном, магическом накале. Мы парили над сценой, и казалось, что не мы служим музыке, а музыка рождалась из самого пространства между нами, из нашего взаимного притяжения. И когда прозвучала последняя нота, в зале на мгновение воцарилась всё та же оглушительная тишина. А затем её прорвало. Зал взорвался настоящей бурей, ураганом аплодисментов, криками «браво!», топотом ног. Это был не просто успех. Это был триумф. Её триумф. Наш триумф. Не дожидаясь окончания оваций, ещё под грохот аплодисментов, я схватил её за руку. Наши взгляды встретились. Я не дал ей опомниться. Резко развернувшись, я повёл её прочь со сцены, не в сторону кулис, а вглубь, в тёмный проход, известный только мне одному. Дверь захлопнулась, заглушая шум ликующей толпы. Мы скрылись в лабиринте потайных ходов. Бежали по тёмным, узким коридорам, и только моя рука твёрдо вела её вперёд. Дыхание её было частым и прерывистым, от быстрого бега и переполнявших её эмоций. Я чувствовал, как дрожит её рука в моей. Наконец мы достигли убежища — моей подземной гостиной, где царил знакомый ей полумрак, нарушаемый лишь мягким светом канделябров.. И тут волна эмоций, с которой я боролся всё это время, накрыла меня с головой. Обернувшись к ней, я не смог сдержаться. Я схватил её в объятия, прижал к себе так сильно, что, казалось, наши сердца вот-вот сольются в один ритм. Это был не нежный жест, а порыв, сметающий все преграды, полный безграничной гордости, облегчения и той странной, новой для меня нежности, что она одна пробудила во мне. Она сначала замерла в моих объятиях, ошеломлённая силой этого порыва. Но затем её руки медленно обняли меня в ответ, сначала неуверенно, а потом всё крепче. Мы стояли так, казалось, целую вечность, пока буря внутри меня не начала понемногу стихать. Я разжал объятия, но не отпустил её, а лишь отстранился, чтобы взглянуть на её лицо. Она же молча взяла меня за руку и повела в комнату — к большому, широкому ложу, застеленному мягкими подушками и покрывалами. Усадив меня на край, она присела рядом и, глядя мне прямо в лицо, сказала тихо и заботливо: — Ты выглядишь уставшим… Совсем измождённым. Давай просто отдохнём немного? Я хотел было возразить, сказать, что мне не до отдыха, но вид её искреннего, безгранично нежного беспокойства обезоружил меня. Я сдался. Кивнув, я позволил ей устроить нас обоих поудобнее. Она прилегла, и я последовал её примеру, повинуясь какому-то необъяснимому внутреннему импульсу. Я перевернулся на бок и положил свою голову ей на грудь, уткнувшись лицом в мягкую ткань её платья. И правда, я не смыкал глаз уже несколько дней, оттачивая каждую деталь спектакля, каждую ноту, каждый свой шаг. Адреналин, что подпитывал меня всё это время, начал отступать, и на его место приходила свинцовая, всепоглощающая усталость. И тогда я почувствовал это. Сначала это было лёгкое, почти невесомое прикосновение её пальцев к моим вискам. Затем они начали мягко, с невероятной нежностью массировать их, круговыми, успокаивающими движениями. Её прикосновение было прохладным и целительным. С каждым движением её пальцев напряжение, что сковывало моё тело годами, начало понемногу отступать, таять, как лёд под весенним солнцем. Она не говорила ни слова, просто гладила мои виски. Я слышал под ухом ровный стук её сердца, чувствовал ритм её дыхания, и это был самый умиротворяющий звук на свете. Я не заметил, как провалился в сон. Глубокий, без сновидений, исцеляющий сон, какого у меня не было много лет. Проснулся я первым. Сознание возвращалось ко мне медленно, через ощущение невесомости и глубочайшего, непривычного покоя. Я лежал на спине, и первое, что я осознал, — это изменившуюся позу. Теперь её голова покоилась на моей груди, а её рука и нога были переброшены через меня, словно она боялась, что я могу исчезнуть. Её дыхание было ровным и глубоким, а на губах играла едва заметная, счастливая улыбка. Я не шевелился, боясь нарушить это хрупкое, совершенное мгновение. Лёгкая улыбка тронула и мои губы. Я медленно, чтобы не разбудить её, поднял руку и принялся нежно, почти с благоговением приглаживать её растрепавшиеся за ночь волосы. Они были шелковистыми и прохладными на ощупь. Я взял одну длинную тёмную прядь и принялся перебирать её пальцами, заворожённо наблюдая, как она переливается в тусклом свете. Вскоре она начала просыпаться. Я почувствовал, как изменился ритм её дыхания, как дрогнули её ресницы. Она не открывала глаза сразу, а лишь сильнее прижалась ко мне, как бы не желая покидать объятия сна. Тогда я снова прикоснулся к её щеке, проводя тыльной стороной пальцев по её коже. Она приоткрыла глаза, и её взгляд, ещё мутный ото сна, был полон такого безмятежного счастья, что у меня снова перехватило дыхание. Она потянулась, как кошка, и затем её глаза встретились с моими. И в них не было ни страха, ни смущения, ни вопроса. Было лишь полное, абсолютное принятие. Её взгляд скользнул по моему лицу, остановился на моих губах, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что горел на сцене. Под этим взглядом во мне всё перевернулось. Я не смог устоять. Мягко притянув её к себе, я снова нашёл её губы своими. Этот поцелуй был уже иным. Не вопрошающим, не робким, а медленным, глубоким, полным осознанного желания и неподдельной нежности. Он нарастал, как хорошая музыка, от тихого, едва заметного звука до мощной, всепоглощающей симфонии. Одна моя рука скользила вдоль её спины, ощущая под тонкой тканью платья каждый изгиб её тела, а другая оказалась в её волосах на затылке, сжимая и слегка запрокидывая её голову назад, чтобы глубже погрузиться в поцелуй. Мы дышали в унисон, и казалось, что время остановилось. Когда мы наконец отстранились, чтобы перевести дыхание, у нас обоих кружилась голова. Её взгляд снова упал на моё лицо, но на этот раз он приковался к краю маски, всё ещё скрывавшей моё уродство. Она медленно, словно в замедленной съёмке, подняла руку. Её пальцы дрогнули в сантиметре от кожаной поверхности, и в её глазах читался безмолвный вопрос. Я замер, затаив дыхание. Весь мой прошлый опыт, все мои мысли кричали внутри меня, требуя отшатнуться, спрятаться. Но я посмотрел в её глаза — ясные, полные любви и желания видеть меня всего, без остатка. И я кивнул. Тихо. Почти невидимо. Она приняла это как разрешение. Её пальцы осторожно нашли завязки, и она медленно, с невероятной нежностью сняла маску с моего лица. Она не швырнула её, а аккуратно, почти с почтением отложила в сторону, на прикроватный столик. Затем её рука вернулась ко мне. Она не стала сразу касаться самых страшных шрамов. Сначала она просто прикоснулась к той части моего лица, что осталась нетронутой, к щеке, которую когда-то могла целовать мать. Её прикосновение было таким лёгким, таким трепетным, что по моей коже побежали мурашки. И только потом, словно набравшись смелости, она кончиками пальцев проследовала по линии уродства, по буграм и впадинам, по мертвенной, багровой коже. Она смотрела мне в глаза, и в её взгляде я читал лишь одно: её не отпугнуло то, что она увидела. Её желание не угасло, а лишь разгорелось с новой силой. И тогда она сама потянулась ко мне и снова поцеловала. Для меня этого было достаточно. Во мне что-то переломилось. Я перевернул её, оказавшись сверху, нависая над ней, заглядывая в самые глубины её глаз, в последний раз ища в них хоть каплю сомнения, отторжения, страха. Но их не было. В них было только доверие и любовь. И тогда мои руки снова заскользили по её телу, но теперь уже с новой силой, с новым знанием. Я чувствовал, как оно выгибается под моими прикосновениями, отвечая мне взаимностью. Ткань её сценического костюма была досадной преградой, и мои пальцы принялись расстёгивать пуговицы и развязывать шнуровку с той ловкостью, что даётся лишь в моменты высшего напряжения чувств. Всё остальное перестало существовать. Не было оперы, не было зрителей, не было прошлого и будущего. Была только она. Только её дыхание, её сердцебиение, её тело, открывающееся мне в тёмном зеркале озера, под сводами моего царства. ——— Мы пришли в себя лишь спустя время, когда первый луч сознания прорезал туман блаженного забытья. Это была она, моя Ирен, нарушила оцепенение, в котором мы пребывали. Она медленно, с ленивой грацией кошки, поднялась с нашей постели, её обнажённое тело, озарённое призрачным светом подземного озера, было воплощением самой невинности и порока одновременно. Она потянулась, и этот простой жест показался мне самым прекрасным и эротичным зрелищем, что я видел в своей жизни. Накинув одежду, она подошла к большому, старинному туалетному столику с зеркалом в позолоченной раме — ещё одним трофеем из моего прошлого. Я наблюдал за ней, всё ещё лежа, всё ещё не в силах поверить в реальность происходящего. И вот я увидел, как её отражение в зеркале нахмурилось. Она внимательно, с лёгким недоумением разглядывала своё лицо, свои растрёпанные, спутанные после страсти волосы. Видимо, увиденное её не слишком обрадовало. Она вздохнула, взяла в руки тяжёлую серебряную расчёску, лежавшую на столике, и обернулась ко мне. В её глазах читалась смесь смущения и мольбы. — Эрик… поможешь мне расчесать волосы? — её голос прозвучал тихо. Я не сказал ни слова. Мне и слов не требовалось. Я поднялся с постели, и моё собственное тело, обычно источник стыда и боли, сейчас чувствовало лишь приятную истому и странную лёгкость. Я подошёл к ней сзади, и наши взгляды встретились в зеркале. Её — немного смущённые, мои — полные такого обожания, что, казалось, стекло вот-вот треснет от его силы. Я взял у неё из рук расчёску. Мои пальцы, привыкшие к грубым верёвкам, холодному металлу механизмов и острым клавишам органа, вдруг ощутили хрупкость этого простого бытового предмета. Я начал с самых кончиков, с тех прядей, что спутались сильнее всего. Я действовал с невероятной, почти хирургической осторожностью, боясь причинить ей малейшую боль, сделать хоть один неверный рывок. Каждое движение было медитативным, полным невысказанного смысла. Я расчёсывал её волосы, а на самом деле — приглаживал свои собственные волнения, успокаивал бурю, что вечно бушевала в моей душе. Я полностью погрузился в это дело, в шелковистый шуршащий звук, в запах её волос — сладкий, как мёд и летние цветы. Закончив, я отложил расчёску и снова взглянул на её отражение, ожидая её реакции. Она поводила головой, и тёмная волна её теперь идеально гладких волос переливалась в свете свечей. На её лице расцвела улыбка — счастливая, благодарная. И тогда она, всё ещё глядя на меня в зеркало, произнесла: — А теперь… можно мне тебя расчесать? Этот вопрос был настолько неожиданным, что я на мгновение застыл, поражённый. Расчесать меня? Мои редкие, непослушные волосы, которые я всегда прятал под маской и которые были частью моего обезображенного облика? Удивление на моём лице, должно быть, было столь явным, что она чуть не засмеялась. Но затем моё удивление сменилось той самой тёплой, редкой улыбкой, что появлялась на моих губах только благодаря ей. Я молча кивнул, соглашаясь на этот странный, новый для меня опыт. Я сел на стул перед туалетным столиком, повернувшись к ней спиной. Моё собственное отражение в зеркале было для меня чужим и отталкивающим, поэтому я не смотрел на себя. Я смотрел только на её лицо, отражавшееся за моей спиной. Я видел, как она сконцентрировалась, как её брови сдвинулись. Она работала с той же осторожностью, что и я, её пальцы трепетно касались моей кожи, разбирая спутанные пряди. Это чувство было невероятным. Это было не просто прикосновение — это было исследование. Её пальцы касались не просто волос — они касались моей изоляции, моего одиночества, и делали их меньше. Когда она закончила, на её лице застыла странная, хитрая, почти озорная улыбка. Она смотрела на результат своих трудов с явным удовольствием, но в её глазах читался и намёк на шалость. Моё любопытство взяло верх. Я медленно обернулся и взглянул в зеркало. И увидел. Среди моих тёмных, всё же не до конца покорных волос, сбоку, у виска, красовалась… маленькая, идеально заплетённая косичка. Она была аккуратной, даже изящной, и смотрелась на моей голове так нелепо и трогательно одновременно, что у меня перехватило дыхание. Я медленно повернулся обратно к Ирен. Она, заметив мой взгляд — смесь изумления, недоумения и просыпающейся игривости, — начала медленно, как в замедленной съёмке, отступать. В её глазах читался смех и готовность в любой момент ретироваться, спасаясь от потенциального возмездия. Я не стал её разочаровывать. Я медленно, с преувеличенной театральностью, стал подниматься со стула. Каждое мое движение было обдуманным, как движение хищника. Когда я полностью выпрямился во весь свой рост, она, не выдержав, резко развернулась, чтобы броситься прочь с беззаботным смехом. Но я был быстрее. В два шага я настиг её, и мои руки обхватили её за талию, легко и крепко притянув её спиной к моей груди. Она вскрикнула от неожиданности, но этот крик тут же перешёл в счастливый, заразительный смех, который эхом разнёсся под сводами пещеры. Она смеялась, запрокинув голову мне на плечо, а я чувствовал, как её всё тело сотрясается от смеха. Затем она повернулась ко мне в моих объятиях, её руки сами собой обвили мою шею, а её сияющие, полные веселья глаза смотрели прямо в мои. Она о чём-то задумалась, и на её лице появилось то самое задумчивое, немного рассеянное выражение, которое я так любил. Я прервал её размышления самым наглым образом. Наклонившись, я легко подхватил её на руки. Она вскрикнула уже по-настоящему удивлённо, но рефлекторно обвила мою шею. Я пронёс её через всю комнату и осторожно усадил на край большой кровати, словно она была сделана из хрусталя. Мы провели остаток времени в разговорах. Говорили обо всём и ни о чём. Она рассказывала смешные истории из жизни труппы, я — какие-то нейтральные, забавные случаи из своих путешествий по миру, тщательно избегая всего мрачного. Мы смеялись, и этот звук — наш общий смех — был для меня новой, восхитительной музыкой. Но всему приходит конец. Я посмотрел на часы — сложный механический прибор моей собственной конструкции — и с сожалением констатировал, что время её возвращения подошло. — Тебе пора, — произнёс я, и в моём голосе прозвучала неподдельная грусть. — Иначе начнутся поиски. — Не хочу уходить, — просто сказала она, и в этих трёх словах была вся детская непосредственность и искренность. Однако тут же её выражение лица сменилось на более серьёзное, и она продолжила: — Эрик, а можешь показать мне подробнее, как попасть сюда самостоятельно? Со всеми поворотами и секретами? Чтобы в будунии… чтобы я могла приходить к тебе сама, когда захочу. Без необходимости ждать тебя. Её вопрос заставил меня замереть. Показать ей все тайные ходы? Раскрыть все секреты моего убежища? Это было всё равно что вручить кому-то ключ от собственного сердца, предварительно объяснив, как его можно ранить. Годы паранойи, осторожности, жизни в тени кричали внутри меня «нет!». Это ловушка! Глупость! Но я посмотрел на неё. На её открытое лицо, на глаза, полные не упрёка или отвращения, а надежды и доверия. Она не требовала. Она просила. Просила дать ей возможность быть ближе. И этот её порыв перевесил все голоса прошлого. Я медленно кивнул, приняв самое судьбоносное решение в своей жизни. — Хорошо, — сказал я тихо. — Пойдём, я покажу тебе. Я повёл её по лабиринту тёмных коридоров. Я водил её рукой по стенам, показывая едва заметные глазу выступы, механизмы, скрытые рычаги. Я рассказывал ей, как запомнить путь, на какие ориентиры обращать внимание, как избежать ловушек, которые я установил много лет назад от скуки и злости. Наконец, у выхода, который вёл в её мир, мы остановились. Я был уверен, что она поняла и запомнила всё. Мы молча посмотрели друг на друга, и затем она поднялась на цыпочки и быстро чмокнула меня в щёку. — До встречи, Эрик, — прошептала она и скрылась за дверью. Я вернулся в своё убежище. Тишина, наступившая после её ухода, показалась мне вдруг громкой и давящей. Я попытался погрузиться в работу, сел за орган, попытался набросать новые ноты, но это не шло. Мелодии рвались и рассыпались, уступая место одной-единственной — мелодии её голоса, её смеха. И тогда я услышал это. Сначала это был смутный шорох, а затем — её голос, зовущий меня по имени. В нём не было паники, но была какая-то настойчивость. Моё сердце ёкнуло. Неужели что-то случилось, что заставило ее вернуться так рано? Я помчался на звук, моё тело двигалось с привычной скоростью тени. И вот я увидел её. Она стояла посреди коридора. Осмотрев все ли с ней в порядке, я помог ей подняться на лодку, и мы отправились обратно. Я, всё ещё не до конца успокоившись, но уже понимая, что непосредственной опасности нет, повёл её обратно, в сердце моего логова. Мы вошли в гостиную, и едва мы сошли с лодки, как она заговорила. Говорила она быстро, взволнованно, словно боялась, что передумает, если не выскажется сразу. — Давай поговорим откровенно, — начала она, — поскольку долго ждать не хочется, да и сил на ожидание уже не осталось. Сегодня утром, перед спектаклем, состоялась моя встреча с родителями. И, честно говоря, назвать её приятной язык не повернётся. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и я видел, как сложно ей даётся этот рассказ. — Видишь ли, отец и мать каким-то образом узнали, что я окончательно и бесповоротно отказалась принять предложение Кристиана вступить в брак. Предположительно, известия пришли от самого «несчастного» жениха, хотя утверждать наверняка сложно. Он мог и пожаловаться своему отцу, а тот, в свою очередь, связаться с моим… Впрочем, самое важное даже не источник, а последствия. Она замолчала, и по её лицу было видно, как она переживает заново эту неприятную сцену. — Дело в том, что, узнав обо всём, мои дорогие родители приняли весьма… своеобразное решение. По их мнению, раз уж я оказалась такой неблагодарной и легкомысленной дочерью, что отвергла блестящую, с их точки зрения, партию, значит, теперь выбирать мужа буду вовсе не я. Они с отцом сделают этот выбор за меня! И объявили, что уже ведут переговоры с одним пожилым, но «очень состоятельным» господином. Она с силой выдохнула, и её глаза вспыхнули гневом при этих словах. — Естественно, подобное вмешательство в мою судьбу не просто не радует, а повергает в ужас и отвращение! И потому я… я не стала их слушать. Я не стала плакать или умолять. Я предпочла действовать иначе — объявила им прямо и резко, что их заботы напрасны, потому что я… что я уже состою в браке. Она произнесла это и замолкла, смотря на меня, пытаясь прочитать мою реакцию. Моё сознание с трудом поспевало за ходом её повествования. История с родителями была неприятной, но предсказуемой. Но последнее её предложение… оно повергло меня в настоящий ступор. Она что? Соврала? Объявила себя замужней женщиной? И… и имела в виду меня? Этот вопрос прозвучал у меня в голове с оглушительной силой. — Разумеется, — продолжила она, немного смутившись, — этот момент представлялся мне в мечтах совершенно иначе. Я неоднократно мысленно репетировала его, представляла себе красивую, романтичную сцену… но вышло так, как вышло. Это было резко, на повышенных тонах, в гневе и отчаянии. Но сказанного не воротишь. Она умолкла, и в её глазах читалась тревога — как я восприму эту новость. Я стоял, пытаясь осмыслить масштаб её поступка. Эта ложь, брошенная в лицо родителям, была не просто бунтом. Это был публичный, бесповоротный разрыв с её прошлой жизнью. Она сожгла за собой все мосты. И сделала это, связав своё имя с моим, пусть и гипотетически. И тогда, словно продолжая свою мысль, она опустила руку в карман своего платья и вынула оттуда маленькую, изящную коробочку из тёмного бархата. Она открыла её. Внутри, на чёрном шёлке, лежали два обручальных кольца. Простые, из белого золота, без лишних украшений, но прекрасные своей строгой элегантностью. Я посмотрел сначала на кольца, потом на её лицо. Я искал в её глазах хоть намёк на сомнение, на неуверенность, на мимолётный порыв. Но нет. В её взгляде читалась только решимость. Твёрдая, как скала, и ясная, как утреннее небо. Она не шутила. Она предлагала мне всё. Себя. Свою жизнь. Своё будущее. Во мне что-то перевернулось. Вся моя осторожность, все страхи разом испарились, сметённые этой огромной, всепоглощающей волной её доверия. Я молча развернулся, подошёл к старинному резному комоду, что стоял в углу, и открыл потайной ящик, секрет которого знал только я. Оттуда я извлёк другой футляр — старый, потертый, из слоновой кости. В нём лежало кольцо. То самое, что когда-то принадлежало моей матери. Единственная вещь, что осталась у меня от неё. Простое серебряное кольцо с небольшим камнем — каплей её несбывшихся надежд. Я вернулся к Ирен, всё ещё стоявшей с открытой коробочкой в руках. Я взял её руку. Мои пальцы слегка дрожали. Бережно надев на ее палец старое, бесконечно дорогое мне кольцо моей матери, я окинул ее руку взглядом. Оно будто бы было создано для неё. Она посмотрела на него, потом на меня. И тогда её самообладание иссякло. Она не удержалась и бросилась мне в объятия, обвивая мою шею руками, прижимаясь ко мне так сильно, как только могла. Я подхватил её и, не в силах сдержать охватившее меня ликование, поднял и покружил с ней по комнате. Её смех смешался с моим, и это был самый счастливый звук в моей жизни. Когда мы остановились, она взяла из своей коробочки второе кольцо — мужское. Взяв мою руку и надев его на безымянный палец, она радостно улыбнулась. Металл, сначала холодный, быстро согрелся от тепла кожи. И снова объятия, крепкие, долгие, говорящие больше любых слов. Когда мы наконец отстранились, она вдруг потупила взгляд и сказала с комичной серьёзностью: — Я ужасно проголодалась. Вся эта история с родителями отбила аппетит с утра, а сейчас он вернулся втройне. Я рассмеялся и провёл её в маленькую нишу, скрытую за тяжёлым занавесом, — ту самую, где располагалась кухня. Я спросил, что она хочет, готовый предложить всё, что у меня было, или немедленно достать из города всё, чего не было. Однако она выказала неожиданное желание приготовить всё сама. Я скептически поднял бровь. Моя кухня была аскетична, а её кулинарные таланты оставались для меня загадкой. Но препятствовать ей я не стал. Я зажёг печь и встал в дверном проёме, сложив руки на груди, готовясь стать молчаливым зрителем этого эксперимента. И наблюдал. Наблюдал, как она ловко орудует ножом, чистит, режет, начиняет. Она двигалась по моей крошечной кухне с удивительной уверенностью, словно всегда здесь готовила. Через некоторое время по пещере разнёсся восхитительный аромат. Вскоре на столе красовались два блюда: лёгкий, свежий фруктовый салат, источающий аромат лета, и фаршированные помидоры с какой-то изысканной начинкой, от которых шел соблазнительный пар. Она накрыла на стол и села напротив, с нетерпением глядя на меня, как школьница, ждущая оценки за контрольную. Я попробовал. И был искренне поражён. — Ну как? — спросила она, и в её голосе звучало сдержанное самодовольство. — Я удивлён, — признался я, и моё удивление было неподдельным. — Более чем. Я не ожидал, что у вас… у тебя… такие выдающиеся таланты в кулинарии. Ведь ты даже раньше не занималась здесь подобным, верно? Это… восхитительно. Она сияла от гордости и удовольствия. — Просто природный дар, — скромно ответила она, но по её хитрющим глазам было видно, что она собой очень довольна. Когда мы закончили с едой, она, сражённая сытостью и эмоциональной бурей дня, отправилась спать в нашу комнату. Я же остался, чтобы разобраться с посудой. Это были странные, мирные, почти домашние хлопоты, которые я совершал с непривычным чувством глубокого покоя. Затем я вошёл в спальню. Она уже спала, укрывшись до подбородка одеялом. Её дыхание было ровным и спокойным. На её лице застыла улыбка. На её пальце, поверх одеяла, тускло поблёскивало в свете ночника то самое серебряное кольцо. Я стоял и смотрел на неё. И чувствовал самую смешанную гамму эмоций, какую только можно себе представить. Огромную, всепоглощающую, почти пугающую своей силой любовь. Глубочайшую, неземную благодарность за этот дар, за это чудо. Щемящую нежность, от которой сжималось сердце. И… лёгкую, холодную тень страха. Страха перед будущим. Страха, что всё это слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Страха, что я, прикоснувшись к такому счастью, неминуемо оскверню его или потеряю. Но сильнее страха была надежда. Та самая надежда, что умерла во мне много лет назад и которую она одна смогла воскресить. Она спала, а я стоял на страже её сна, её мира, нашего общего, хрупкого и прекрасного будущего, что началось сегодня с маленькой бархатной коробочки и старого материнского кольца.