Наслоение реальностей

Ночь проходила беспокойно, словно не сон, а тяжелая, изматывающая работа. Сознание, обычно покорно затихавшее в объятиях тьмы, на этот раз взбунтовалось. Меня то и дело мучили воспоминания о прошлой жизни — не плавные и туманные, как это бывает обычно, а резкие, отрывистые, будто кто-то листал альбом с фотографиями, намеренно задерживаясь на самых незначительных и оттого самых болезненных кадрах. Вспоминались родители. Не их лица — с этим всегда была проблема, словно кто-то размазал пальцем по еще влажной краске их черты, — а ощущения. Прохладная ладонь отца на лбу во время болезни, запах маминых духов, смешанный с ароматом воскресного пирога, скупое, но такое ценное похлопывание по плечу после удачно сданного экзамена. Воспоминания были лишены визуальной четкости, но оттого тактильные и обонятельные образы били точно в цель, заставляя сжиматься сердце. Прокручивалась пленка школьных и университетских лет. Бесконечные коридоры, зазубренные до автоматизма формулы, скучающие взгляды одноклассников, сливающиеся в единое безразличное пятно. Те люди, с которыми я общалась. Не друзья — у меня их никогда и не было, — но близкие по обстоятельствам люди. Сокурсники, с которыми готовились к семинарам, соседка по парте, что делилась шоколадкой. Милые, удобные, временные спутники. Вся моя жизнь тогда была расписана по цветным блокнотам-планерам: учебники, кружки, секции, уроки, тренировки. День сурка, растянувшийся на годы. Потом университет — и снова бег по кругу, только цель теперь называлась «диплом с отличием». Ради чего? Ради следующего круга? Ради такой же размеренной, предсказуемой жизни, которую вели мои родители? Я проснулась с тяжелой, свинцовой тоской в груди и с ощущением, что провела ночь не в постели, а на изнурительной пробежке по лабиринту собственной памяти. В ушах стоял навязчивый гул. Из-за этого наваждения я с пугающей ясностью поняла: жизни-то у меня толком и не было. Не было сумасшедших поступков, настоящей, горькой и пьянящей дружбы, первой любви, разбивающей сердце вдребезги, но дающей бесценный опыт. Была лишь идеально отлаженная, серая и безопасная рутина. Мне стало невыразимо грустно от осознания того, как моя жизнь бесцельно растекалась, расходилась тут и там, как вода в песке, не оставляя после себя ничего существенного. Я была чистым листом, на котором так и не посмели написать ни одной по-настоящему яркой строки. Но самая странность заключалась в ином. Раньше меня ничего подобное не тревожило. Я не задумывалась о прошлой жизни. Почему сейчас? Почему эти мысли обрушились на меня именно здесь, в этом мире, под землей? Что стало спусковым крючком? Сдавленно вздохнув, я отбросила одеяло и села на кровать. Прохладный камень пола слегка обжег босые ступни. Я уставилась в одну точку перед собой, пытаясь прогнать назойливый рой мыслей. И тут мой взгляд зацепился за что-то блестящее на пальце. Я медленно подняла руку, будто боялась спугнуть видение. Но нет — оно было реальным. Изящное кольцо камнем, обрамленным причудливым витиеватым серебром, лежало на моем среднем пальце. Я повертела руку, и камень поймал луч света от никогда не гаснущих свечей в канделябре у стены. И вдруг… стало так приятно на душе. Тяжесть и тоска не исчезли полностью, но отступили, потесненные странным, теплым чувством. Это был якорь. Маленькая, но прочная точка опоры в бушующем море смятения. Оно было здесь. Оно было частью меня. Частью нынешней меня. Еще несколько минут я просто сидела, любуясь игрой света на гранях и пытаясь поймать ускользающее ощущение связи этого украшения с чем-то очень важным. Потом, с обретенным спокойствием, встала и начала готовиться к новому дню. Дальше все пошло своим чередом. Моя жизнь раскололась на два русла: яркое, ослепительное — на сцене оперы, и тихое, интимное — под ней. Я стала выступать в опере в роли певицы. Не статисткой, не хористкой, а настоящей примой, на которую работал весь механизм театра. Сцена, некогда пугавшая своим масштабом, теперь стала моим убежищем. Под светом софитов, в роскошных костюмах, с гримом на лице я могла быть кем угодно: страстной Кармен, трагической Тоской, нежной Джульеттой. Я проживала их жизни, их страсти и боли. Каждое выступление было катарсисом. Аплодисменты, букеты, восхищенные взгляды — все это было приятно, но главное было в самом процессе, в этом магическом акте творения, где я была не сосудом, а источником. Кристиан и родители после того злополучного разговора не появлялись. Давление с их стороны прекратилось, но эта тишина была зловещей. Зная их упрямство и амбиции, я не сомневалась — они просто выжидали, копили силы для чего-то более изощренного и интересного. Эта мысль вилась на задворках сознания постоянным легким фоном, как назойливый комариный писк. Но куда больше меня занимали изменения в моей обычной, «закулисной» жизни. Я практически поселилась под оперой. Наша с другими девушками общая комната опустела на одно место. Я забегала туда лишь по необходимости, чтобы сменить платье или взять очередную книгу из своей старой, скромной коллекции. Зато логово Эрика неузнаваемо преобразилось. Теперь в его подземелье, среди мраморных колонн и полумрака, царил причудливый симбиоз готической строгости и моего беспорядка. В углу притулился мольберт с начатым этюдом — я открыла в себе тягу к рисованию, пытаясь запечатлеть различные образы. На одной из каменных тумб удобно устроилась корзинка с шерстью и спицами — вязание успокаивало нервы после напряженных репетиций. Гардеробная Эрика вынуждена была потесниться, уступив место моим платьям, аксессуарам и десяткам пар изящной обуви. Появился отдельный столик для косметики и духов, чьи сладковатые цветочные ароматы смешивались с вековым запахом старого камня и воска. Но главное изменение — это был запах. Теперь в его подземелье почти постоянно витал соблазнительный, уютный запах свежей выпечки. Я с упоением открыла для себя кулинарию. Моим полигоном стала огромная, всегда идеально чистая кухня, примыкавшая к библиотеке. Я пекла воздушные круассаны с шоколадом, рассыпчатое песочное печенье, яблочные штрудели с корицей, ароматные хлеба на закваске. Это был еще один вид творчества, медитативный и дающий мгновенный, осязаемый результат. Эрик, к моему удивлению, любил наблюдать за процессом. Он мог молча стоять в дверном проеме, опираясь о косяк, и следить за моими движениями, а я делала вид, что не замечаю его пристального, изучающего взгляда. Его владения стали светлее, чище и уютнее. Появились дополнительные светильники, больше тканей, несколько настоящих, живых растений в горшках, которые чудом прижились под землей. И, что самое удивительное, эти изменения, судя по всему, его устраивали. Он не просто мирился с моим вторжением — он поощрял его. Иногда я ловила на его лице тень чего-то, что можно было принять за подобие удовлетворения, когда он обводил взглядом нашу общую территорию. Мы продолжали наши занятия. Он оставался требовательным, даже беспощадным учителем, но теперь между нами четко прочертилась невидимая, но ощутимая граница. Было время учителя и ученицы, и только наше время. Он хорошо прочертил эту грань. На занятиях он был сосредоточен, холоден, критичен. Но стоило объявить перерыв или закончить урок, как маска строгого ментора спадала. Он мог предложить чашку чая, чтобы обсудить книгу, которую я недавно прочла, или просто сесть рядом и слушать, как я репетирую новую арию, уже без критических замечаний, просто наслаждаясь музыкой. Иногда он незапланированно появлялся на сцене во время моих самостоятельных репетиций. Я могла остаться одна после всех, чтобы отработать сложный пассаж, и вдруг из темноты зрительного зала доносились первые аккорды фортепиано. Он садился за инструмент и начинал играть — мощно, страстно, без нот, повинуясь только собственному настроению. И я подхватывала, и мы вели немой диалог: его музыка и мой голос. Это было магией. Каждый его такой приход был сродни маленькому, интимному сюрпризу, подарку, предназначенному только для меня. Так прошло два месяца. Два месяца странного, почти идиллического спокойствия, которое нарушали лишь мои собственные внутренние бури. Воспоминания не оставляли меня. Они накатывали в самые неожиданные моменты. Во время репетиции я вдруг ясно, до мельчайших деталей, видела лицо своей первой учительницы. Запах свежескошенной травы из вентиляционной шахты. Как он сюда попал? Переносил меня на школьный стадион, где мы сдавали нормативы по физкультуре. Я слышала обрывки давно забытых песен, доносившиеся из ниоткуда. Эти видения становились все четче, ярче и навязчивее. Они были уже не размытыми ощущениями, а полноценными сценами, в которые я погружалась против воли. Однажды, разбирая партитуру в библиотеке, я наткнулась на старую, пожелтевшую ноту с записью романса. Без всякой причины, просто взглянув на нее, я вдруг вспомнила, как моя бабушка, которую я не видела лет десять, напевала его, работая на кухне. Я помнила скрип табуретки, солнечный зайчик на кафеле, тепло ее руки на моей голове. Это было так ярко, так реально, что у меня перехватило дыхание. Я отшатнулась от стола. Казалось, что если эти воспоминания не прекратятся, то произойдёт что-то нехорошее, просто ужасное. И это пугало