Путь в неизвестность

— Собирайся, — прозвучал его голос, металлический, безжизненный, лишенный каких бы то ни было интонаций, будто его произносил не человек, а некий механизм, чья душа была начисто исторгнута. Каждое слово падало, как камень в колодец, и эхо от него расходилось ледяными кругами по моей измученной душе. — Я отведу тебя наверх. Там тебя, без сомнения, уже ищет твой обрученный. Последнее слово — «обрученный» — он произнес с такой ядовитой, неприятной для слуха интонацией и презрительным шипением, что я едва не поморщилась, ощущая физический дискомфорт, будто по коже проползла гадюка, оставляя за собой липкий, холодный след. — Ты и так сделала для меня более чем достаточно. На большее… я не смею претендовать, — добавил он, и в этой фразе, произнесенной все тем же ровным, мертвенным тоном, сквозь щель проступила такая бездна горькой покорности, такой безнадежный отказ от всяких прав, что у меня внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Наступила мертвая, гробовая тишина, настолько густая и плотная, что казалось, можно было воткнуть в нее нож, и он бы там застрял. В этой звенящей пустоте лишь потрескивал фитиль лампы, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени, которые казались немыми свидетелями нашей драмы. Я сидела, не в силах пошевелиться, вцепившись пальцами в грубую шерсть одеяла, силясь осмыслить его слова, вырвать из них хоть какой-то смысл, помимо очевидного, леденящего душу. Собираться? Покинуть эти стены? Покинуть его? Это не лезло ни в какие ворота рассудка, не укладывалось в голове, вызывая лишь паническое, животное сопротивление. Неужели он и впрямь, после всего, что было между нами, после тех ночей, когда его прикосновения жгли мне кожу, а шепот спутывал мысли, вознамерился отпустить меня? Нет, нет и еще раз нет! Я не уйду. Я не могу уйти. Ни за какие коврижки на свете, ни под каким предлогом! Эта мысль была единственной ясной и четкой в хаосе, царившем в моей душе. Но что же побудило его к столь решительной, столь внезапной перемене? Ах, да, конечно. Ирен. Ее образ, хрупкий и испуганный, ее страх, ее мольбы, которые, должно быть, доносились до него сквозь каменные стены. Вероятно, та юная, неискушенная особа, чья душа не была изломана жизнью и условностями, так истязала его своими рыданиями и отчаянными просьбами, что он, в конце концов, счел за лучшее отпустить ее, дабы не приведи господи, не совершила чего отчаянного в четырех стенах. И ведь винить ее я по-человечески не могла — перепуганное дитя, брошенное в подземелье, не понимающее ничего, кроме инстинкта самосохранения... Но я-то не она! Я не была невинной жертвой. И куда, спрашивается, я пойду, если выйду за эту дверь? Главное — к кому? К Кристиану? К тому, чье имя стало для меня синонимом чуждой, навязанной жизни, бездушной и предсказуемой, как узор на обоях? Но я, если вникнуть, дама замужняя. Пусть и без церковного благословения, без пышного торжества, на которое съехалась бы вся столичная знать, но связанная узами, которые для света значили куда больше, чем подлинные чувства. Да и невинностью своей, своим добрым, незапятнанным именем я давно не блистала, променяв все это на призрачную, безумную надежду на любовь, на чувство, которое перевернуло бы всю мою жизнь. В высшем свете, в том блестящем и жестоком обществе, из которого я выпала, меня встретят отнюдь не с распростертыми объятиями, а с колкими насмешками, ядовитыми сплетнями и откровенным презрением в глазах. Нет уж, я остаюсь. С ним. Решительно, с внезапно нахлынувшей на меня силой, рожденной от отчаяния и твердой уверенности, я поднялась с поскрипывающей кровати. Ноги, ватные и непослушные, сами понесли меня вперед, будто повинуясь некоему высшему приказу, исходившему из самых глубин моего существа. Я неслышно, как тень, подошла к нему сзади, к его напряженной, неподвижной спине, обращенной ко мне, как каменная стена, возведенная им самим. Не дав себе времени на раздумья, на сомнения, на трусливые отговорки, я обвила его руками, прижалась щекой к его лопаткам, ощущая сквозь тонкую ткань сюртука жесткие, как сталь, мышцы и бешеное, неровное биение сердца — учащенное, сбивчивое, выдававшее бурю, бушующую внутри него. Он вздрогнул всем телом, будто от удара током, и сделал порывистое движение, чтобы обернуться, но я лишь сильнее, почти отчаянно прижалась к его спине, не отпуская, впиваясь пальцами в ткань, словно боясь, что он вот-вот рассыплется в прах или исчезнет, как мираж. «Боже правый, что я творю? — пронеслось в голове, острой, колющей мыслью. — Одним объятием, одним немым жестом ничего не объяснить, не убедить, не разрушить ту ледяную крепость, в которую он заключил себя. Нужны слова. Слова, которые все расставят по местам, разорвут паутину недомолвок». Но какие? Сумею ли я, с пересохшим горлом и дрожащими губами, вымолвить хоть что-то внятное, что не звучало бы как бред или жалкое оправдание? И поймет ли он меня? Поверит ли? А пойму ли я сама себя, этот клубок противоречий, страха, надежды и чего-то еще, безымянного и глубокого, что пустило корни в моей душе за эти странные дни? Ах, вся эта ситуация была невыносимо тягостна и сложна! В тот миг я готова была вознести молитву всем известным и неизвестным святым — видимо, последние события, балансирование на краю пропасти, действительно пробудили во мне искру веры. Но, собравшись с духом, вытеснив из груди комок подступивших слез, я сделала глубокий, прерывистый вдох, вбирая в себя запах его одежды — запах кожи, дыма и чего-то горьковатого, пряного — и произнесла, четко, ясно, выговаривая каждое слово, вкладывая в него всю свою волю, всю свою растерзанную душу: — Я не уйду. Повисла звенящая, напряженная тишина, в которой я слышала лишь бешеный, гулкий стук собственного сердца, отдававшийся в ушах, будто барабанная дробь. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление воздуха, сковывавшего его конечности, повернулся ко мне. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, как шило, под маской пытался прочитать в моих чертах, в глубине моих глаз тень лжи, насмешки, безумия или хоть каплю сомнения, ту самую, что грызла его изнутри. Я же смотрела на него прямо, открыто, не отводя взгляда, глазами, полными неподдельной решимости и той самой сырой, необузданной правды, которую я сама едва могла осознать. Что я могла сейчас объяснить? Да ничего! За такой короткий срок, выстроенная годами, тщательно возводимая стена моей прежней жизни, ее принципов, ее будущего — рухнула, рассыпалась в прах, и я понимала это с пугающей, обескураживающей ясностью. Как прежде уже ничего не будет. Никогда. Он не сможет довериться мне как раньше. Черт, черт, черт! Мысли мои метались, как перепуганные птицы в клетке, ища оправдания, логичные доводы, но все время заходили в тупик, упираясь в непреложный, иррациональный факт: разумом я ничего не могла объяснить. Пока что. Мне нужно лишь немного времени, чтобы осмыслить этот хаос и хоть как-то понять, что я вообще могу сказать, кроме этого детского, упрямого «не хочу». Не найдя в моих глазах ни капли сомнения, страха или чего-либо еще, что он, видимо, ожидал увидеть, он с тяжелым, измученным вздохом, который, казалось, вышел из самых глубин его души, вынося на свет всю накопленную там боль, заговорил: — Зачем ты это делаешь? — его голос был тихим, почти срывающимся, и в нем звучала неподдельная, щемящая печаль, от которой у меня заныло сердце. — Так нравится играть на чувствах? Доводить до крайности, до безумия, чтобы потом с наслаждением наблюдать за метаниями, за тем, как душа рвется на части? — Я же сама была готова разреветься от этой боли, что сквозила в его словах, от пронзительного осознания, что именно я стала ее причиной. — Ты должна понимать, — продолжал он, и в его тоне снова появилась сталь, холодная и неумолимая, — что если сейчас не уйдешь, то дальше... дальше отпустить тебя я не смогу. Не захочу. Поняла? Так чего же ты ждешь? Иди! — Почти прокричал он последние слова, и в его глазах, на видимой части лица, промелькнула настоящая, дикая ярость, смешанная с таким отчаянием, будто он стоял на краю пропасти и отталкивал от себя единственную руку, способную его спасти. И именно этот крик, эта вывернутая наизнанку боль, это отчаянное противоречие между словами и взглядом вырвали у меня ответ, простой и ясный, как удар колокола, не требующий никаких дополнительных объяснений: — Нет... я не могу. Не могу уйти. Этих немногих слов, высказанных с абсолютной, лишенной всяких сомнений искренностью, оказалось достаточно. Они повисли в воздухе, и тишина после них стала иной — не напряженной, а тягучей, густой, полной нового, тревожного смысла. Он резко, почти грубо, с силой, от которой у меня перехватило дыхание, схватил меня за руку выше локтя, его длинные, сильные пальцы впились в плоть с такой силой, что я едва не вскрикнула от боли, и на коже, я знала, проступят синяки. Он почти потащил за собой из комнаты, не глядя на меня, его движения были резкими, порывистыми, будто им двигала какая-то неведомая, темная энергия. Я же, спотыкаясь о собственные подолы, старалась не отставать, подчиняясь его властному порыву, чувствуя, как по моей спине бегут мурашки — не от страха, а от предчувствия чего-то неотвратимого. — Ты сделала свой выбор, — его голос прозвучал у меня над ухом, низкий, зловещий, вибрацией проходящий через все мое тело, и мне почудилось, что в нем действительно звучала злобная, почти что торжествующая нота, ночная, хищная. — Не вздумай пожалеть после. Не вздумай просить о том, о чем только что просила сама. Поздно. Слишком поздно для всех нас. Как же быстро, с какой пугающей, головокружительной скоростью менялось его настроение! От ледяного, бездушного отчуждения до раскаленной, слепящей ярости, от едва уловимой, спрятанной под маской нежности до откровенной, почти жестокой прямолинейности. Это было подобно буре, подхватившей меня, беззащитную щепку, и несущей в неизвестность, где не было ни карт, ни ориентиров. Выйдя уже в знакомый, слабо освещенный коридор, где тени казались особенно густыми и зловещими, он отпустил мою руку. На коже остались красные, горящие следы от его пальцев, словно тавро, клеймо нового статуса. Действовал он быстро, резко, с какой-то лихорадочной целеустремленностью, я практически не успевала следить за его движениями, за происходящим, чувствуя себя марионеткой, которую дергают за ниточки. Он подошел к старому резному шкафу из темного дуба, открыл его с характерным скрипом и достал оттуда дорожную сумку из потертой, но добротной кожи. Затем начал собирать вещи, двигаясь по комнате с энергией, поразительной после недавней апатии: несколько моих платьев, самых простых и неприметных, туалетные принадлежности, немного белья. Все это летело в сумку с небрежной торопливостью. Я же стояла на том же месте, у порога, не зная, что делать, куда деть руки, как держаться, чувствуя себя чужой и потерянной в этом пространстве. Сейчас я ощущала себя вырванной из одной реальности и брошенной в другую, еще более странную, непредсказуемую и пугающую. Когда самые необходимые, на его взгляд, вещи были собраны, он с силой захлопнул крышку сумки и застегнул ремни. Затем снова, все с той же властной бесцеремонностью, взял меня за руку, на этот раз чуть мягче, но все так же не допуская возражений, и повел вперед, но не к главному выходу, в мир, откуда я пришла, а вглубь, по узкому, почти тайному коридору, о существовании которого я даже не подозревала, скрытому за тяжелой портьерой. — Сейчас мы уедем отсюда, — его голос прозвучал уже более ровно, но в нем все еще слышалась напряженная, готовая распрямиться пружина. — А через неделю, когда все уляжется, когда слухи утихнут, а поиски прекратятся, мы обвенчаемся в церкви Мадлен. Тихо, без лишних глаз, свидетелей и праздной толпы. — Он на мгновение остановился, обернулся ко мне, и его взгляд из-под маски был твердым, как гранит, и не допускающим возражений. В его глазах горел странный огонь — смесь одержимости, решимости и чего-то похожего на надежду. — И дальше уже никто и ничто не вмешается в нашу жизнь. Никогда. Это я тебе обещаю. Коридор, по которому он вел меня, был узким и низким, так что ему, высокому, приходилось слегка наклонять голову, и это придавало его фигуре еще более мрачный, сгорбленный вид. Стены здесь были из грубого, неоштукатуренного камня, холодного и влажного на ощупь, покрытого местами скользким мхом. Воздух был спертым, пах сыростью, плесенью, вековой пылью и чем-то еще — слабым, но устойчивым ароматом пороха или старой железной руды, будто где-то глубоко в недрах дома скрывалась кузница или арсенал. Под ногами хрустел мелкий песок. Ламп здесь не было, и он освещал путь небольшим, но ослепительно ярким фонарем, встроенным в странный прибор из матового металла, который он держал в свободной руке. Луч выхватывал из тьмы неровную кладку, паутину в углах, и казалось, мы идем сквозь горловину какого-то гигантского каменного чудовища. — Куда мы идем? — наконец осмелилась я спросить, и мой голос, слабый и дрожащий, прозвучал гулким, искаженным эхом в этом каменном мешке, будто стены передразнивали меня. — Туда, где нас не найдут, — коротко, почти отрывисто бросил он, не оборачиваясь. Его шаги были твердыми и быстрыми. — У меня есть... убежище. Не только это. Есть дом. В деревне, на самом отшибе, среди глухих лесов. Никто о нем не знает. Ни души. Мы шли так несколько долгих минут, пока узкий коридор не уперся в тупик — еще одну глухую, на первый взгляд, каменную стену, ничем не отличавшуюся от других. Он поднес фонарь вплотную к стене, и я увидела почти невидимую глазу щель, тонкую, как лезвие бритвы. Он надавил на определенный камень, и с тихим, скрипучим звуком, похожим на вздох спящего великана, часть стены плавно, без скрежета, отъехала в сторону, открывая проход в небольшое, темное помещение, похожее на каретный сарай или потайную камеру. Там, в луже бледного, пыльного света, пробивавшегося сквозь единственное зарешеченное окошко под самым потолком, стояла закрытая карета, запряженная парой крупных, темных лошадей. Они нетерпеливо перебирали копытами по каменному полу, и их дыхание вырывалось в холодный воздух густыми клубами пара. Сам возок был простым, без гербов и опознавательных знаков, темным, почти черным, и нарочито неприметным, карета для тех, кто не хочет, чтобы их запомнили. Он открыл дверцу, откинул скрипучую железную подножку. — Залезай. И не выглядывай. Я послушно, как автомат, забралась внутрь, устроившись на жесткой, холодной кожаной скамье, которая пахла старым деревом. Сумку он бросил к моим ногам с глухим стуком. Затем, прежде чем захлопнуть дверцу, он на мгновение задержался, его взгляд снова упал на меня — долгий, тяжелый, испытующий, будто он в последний раз пытался прочитать что-то в моих глазах, найти подтверждение или, быть может, опровержение. Он что-то беззвучно прошептал — может быть, проклятие, а может быть, молитву, слова которой затерялись в шорохе его дыхания, — и резко, с громким, щелкающим звуком, захлопнул дверцу. Щелчок замка, тяжелого и надежного, прозвучал для меня громче любого засова, окончательно и бесповоротно отделяя меня от прошлого. Я осталась одна в полумраке кареты, слушая, как он садится на козлы, как щелкает кнутом, отдавая резкую, отрывистую команду, как карета с грохотом и скрипом колес, отдававшимся в каменных стенах сарая, трогается с места, подпрыгивая на неровностях пола. Мы выезжали из тайного сарая, оставляя позади особняк, мою старую жизнь, все, что было до этого момента, все планы, все надежды, все страхи. Они оставались там, в этих стенах, как высохшая шелуха. Я откинулась на жесткую спинку сиденья, закрыла глаза и позволила нахлынувшей тьме, густой и безразличной, унести меня, не зная, что ждет впереди, не строя догадок, пассивно и покорно приняв свою судьбу, какой бы странной и пугающей она ни была. Карета, подпрыгивая на булыжниках, набирала скорость. Путь в неизвестность начинался.