Возвращение

Сознание возвращалось ко мне медленно, пробиваясь сквозь густую пелену забытья, словно сквозь толщу мутной воды. Каждая мысль была тяжелой и неповоротливой, с трудом всплывая на поверхность. Я очнулась. Первым осознанием стало понимание, что я лежу на жесткой, почти что дощатой кровати, и каждой косточкой ощущаю вдавливающиеся в тело прутья старой сетки. С трудом приподнявшись на затекших локтях, я принялась медленно, с затаенным, почти суеверным трепетом, окидывать взглядом свое новое узилище. Комната была не просто скромной — она была нарочито аскетичной, лишенной малейших следов человеческого жилья, словно келья затворника, давшим обет умерщвления плоти, или камера в самом суровом из старинных пансионов. Воздух, неподвижный и спертый, был пропах пылью, остывшим камнем и едва уловимыми нотами старого дерева — ароматом запустения и забвения. Свет, тусклый и мерцающий, источала единственная массивная лампа с закопченным, мутным стеклом, подвешенная к потолку на тяжелой, почерневшей от времени железной цепи. Ее желтоватое сияние рождало на стенах, обитых потемневшим от сырости дубом, причудливые, пляшущие в такт пламени тени, которые казались единственными обитателями этого места до моего появления. В углу, прижатый к стене, стоял простой и грубой, почти топорной работы стол на толстых, неуклюжих ножках — ни единого ящичка, ни намека на уют или предназначение. Бессмысленный, сиротливый предмет в этом безличном, отчужденном пространстве. Напротив — та самая кровать с голым тюфяком, набитым, судя по жесткости, соломой, и грубым шерстяным одеялом, колючим на ощупь. Словно лунатик, подчиняясь некоему внутреннему импульсу, я поднялась и подошла к столу, провела ладонью по шершавой, необработанной древесине, ощущая под кожей вогнавшуюся занозу и сучок. Пусто. Совершенно пусто. Затем с тем же рвением я обследовала и кровать, заглянула под нее, ощупала одеяло — ничего, ни единой улики, ни малейшего намека на то, кто здесь был до меня. Обойдя по периметру это относительно небольшое, давящее теснотой помещение, я с замиранием сердца, с холодком страха под ложечкой, окончательно утвердилась в своем открытии: окон нет. Совсем. Лишь сплошные, глухие, молчаливые стены, впитывающие свет и звук, как могила. Собрав волю в кулак, сжав зубы до хруста, я приблизилась к единственному выходу — массивной дубовой двери, окованной по углам темным железом, с тяжелой, холодной, литой ручкой. Дверь казалась частью стены, настолько монолитно и незыблемо она выглядела. Дернула изо всех сил — сердце упало, превратившись в крошечный, холодный камешек. Заперто. Глухо, почти намертво. Впрочем, я и не ожидала иного. Эта дверь была логическим завершением всего убранства моей тюрьмы. Прислонившись лбом к прохладному дереву, я закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Именно в этот миг в памяти, как вспышка, всплыли обрывки разговора с Ирен. Ирен... Она с придыханием и страхом упоминала, что «он отвел меня куда-то, в комнату без окон». Так вот оно что! Значит, я, скорее всего, нахожусь в комнате, дверь в которую всегда была заперта, таинственная дверь, что стояла в глухом коридоре рядом с ванной. Эрик всегда отмахивался от моих робких вопросов, твердя с легкой усмешкой, что «там нет ничего занимательного, просто старый хлам», а я, ослепленная и оглушенная своей навязчивой страстью к нему, не проявляла докучливого любопытства, предпочитая верить на слово. С этим, как ни крути, прояснилось. Теперь вставал главный, мучительный вопрос — что же делать? Что делать с ним? С нами? Из сбивчивых, полных слез и ужаса рассказов Ирен я уяснила, что она умоляла Кристиана, своего «жениха», забрать её отсюда, вырвать из лап «чудовища». О, господи! Зачем? Что мне теперь предпринять? Он ведь не поверит, что я остаюсь с ним по своей воле — эта внезапная, стремительная перемена покажется ему подозрительной и нелепой, театральной выходкой. Ещё недавно я, если верить ее словам, молила Кристиана о спасении, а сегодня... сегодня готова остаться в этой мрачной обители добровольно. Но открыть ему истину? Объяснить тот хаос, что царит в моей душе? Я не могу. Попросту физически неспособна вымолвить и слова, ибо сама не понимаю, что со мной происходит. В отчаянии я отшатнулась от двери, обхватив голову руками, будто пытаясь удержать разбегающиеся панические мысли. Время текло медленно, тягуче, словно патока, каждая секунда отдавалась в висках тяжелым, мерным стуком. Я успела перебрать в уме десятки безумных вариантов, вновь и вновь исходить комнату вдоль и поперек, переосмотреть каждый заклятый, ненавистный сантиметр, простучать стены в тщетной надежде найти потайную нишу. Все было тщетно. Наконец, смирившись с безысходностью, я опустилась на краешек кровати, поджав под себя окоченевшие ноги, и замерла в томительном, изматывающем ожидании. Чего? Сама не ведала. Я могла бы постучать, поднять крик, сотрясать эту дубовую дверь кулаками, но меня сковывал странный, парализующий, почти мистический страх. Страх того, что дверь откроется. И страх того, что она не откроется никогда. И вот, спустя вечность, когда я уже начала терять границу между сном и явью, засов снаружи с громким, оглушительным, раздирающим тишину скрежетом отодвинулся. Сердце мое замерло, а затем забилось с такой бешеной силой, что стало трудно дышать. Дверь бесшумно, как по маслу, отворилась, и в проеме, залитая светом из коридора, возникла высокая, знакомая до боли фигура. Я резко подняла глаза, и в груди что-то ёкнуло, а по телу разлилась предательская волна нежности. Он вошел в комнату, и его массивная фигура на мгновение заслонила собой источник света. Я разглядела его лицо — точнее, ту его часть, что не скрывала холодная, отполированная до матового блеска маска. Видимая же половина была холодна и непроницаема, как мраморное изваяние, ни один мускул не дрогнул. Переступив порог, он остановился и отмерил меня долгим, испытующим, почти что бесстрастным взглядом, считывая каждую деталь моего состояния. Я хотела что-то сказать, но слова застряли комом в горле, тяжелые и безжизненные. Что я могла поведать? Впервые рядом с ним я не могла обнажить свою душу, ибо и сама не могла разобраться в хаосе собственных чувств. Сделав один-единственный, короткий шаг в мою сторону, он вдруг замер, будто наткнувшись на невидимую, но непреодолимую преграду. Сперва я не уразумела причину, но потом до меня дошло. Он опасался напугать меня. Он помнил, как та, что была здесь до меня — перепуганная Ирен — вероятно, отскакивала от него, как от прокаженного, не подпускала его и на метр, забиваясь в угол с диким ужасом в глазах. А я... А я лишь мысленно взывала, молила, чтобы он приблизился. Ещё. Ближе. Чтобы я снова могла ощутить его присутствие, его тепло. Я вскинула голову, устремив на него грустный, полный немого вопроса и мольбы взор. Он, видя, что я не отвожу глаз и не отхожу назад, не выказываю ни малейших признаков паники, словно обретая смелость, сделал ещё один, осторожный, почти крадущийся шаг, постоянно останавливаясь, будто ощупывая пространство на предмет дозволенного, выискивая в моих глазах тень отвращения или страха. Я же понимала, что ещё мгновение — и я сама, не в силах более сдерживаться, брошусь к нему, как ошалелая, забыв обо всех условностях и страхах. Он продолжил движение, медленно, неумолимо сокращая дистанцию между нами. Я сидела недвижно, затаив дыхание, боясь спугнуть этот хрупкий миг. Когда между нами оставалось меньше аршина, он медленно, с величайшей, почти священной осторожностью, поднял руку, давая мне возможность отпрянуть, отшатнуться, отвергнуть его. Его пальцы, холодные и слегка шершавые, коснулись моей щеки, и я почувствовала легкую, едва уловимую дрожь его прикосновения. Не в силах совладать с нахлынувшими чувствами, я инстинктивно, как котенок, ищущий ласки, прижалась к его ладони, прикрыв глаза, всем существом выражая доверие и покорность. Это стало тем знаком капитуляции, той немой исповедью, которой он, видимо, не ожидал и не смел надеяться услышать. Он резко, почти грубо отдёрнул руку, будто обжёгшись о пламя, и отпрянул назад, словно я была угрозой. Я смотрела на него с немым недоумением и обидой, склонив голову набок, пытаясь понять его реакцию. В ответ он, не проронив ни слова, развернулся и отошел на середину комнаты, вставая ко мне спиной — холодный, неприступный, вновь отгороженный своей старой, непробиваемой болью и недоверием