Начало.

Шестой курс. Библиотека Хогвартса. Конец ноября 2024 года.

      В широкие витражные окна библиотеки Хогвартса заглянуло заходящее солнце. К несчастью, его наполовину уже успел обрезать горизонт, но оно всё ещё тянулось своими тёплыми лапами к резным листьям растений в горшках, обнимало корешки пыльных и давно забытых всеми фолиантов и терялось в отполированных деревянных половицах из орешника, хранивших память многовекового магического следа. Лучи изогнутой лентой легли на дубовые тяжёлые столы и накрыли запястья девушек. Их пальцы, истерзанные чернилами, царапали по пергаменту буквы и цифры, точки и запятые, и солнце подсвечивало тексты их домашних работ, пока ещё не зажглись факелы и свечи на люстрах и потолке. Харпер Нотт сдула со лба рваную подвижную чёлку и откинулась на стуле, сжав перо в ладони, отчего чернила расплылись по линиям на коже, но её это почему-то мало волновало. Как и исторический трактат об использовании магического влияния на эволюцию ирландских фениксов. Читать о ритуалах оживления через пламя одного друидического клана Туата де Дананн было совсем неинтересно, и выжимки из этой древней работы плохо ложились на бумагу, хоть и старательно. Какой там был век? Сегодняшняя несобранность Харпер лишала её удовольствия от любимого занятия — изучения Истории магии и толстого слоя пыли, что с вероятностью в девяносто девять процентов уже давно обрел собственный разум. Рукописные тексты из фолианта «Перья, что помнят пламя» магистра Моригана Дрейка от времени стали едва различимы на коричневых страницах. Пришлось отложить запачканное перо, вытереть пальцы о мантию и сфокусироваться на чём-то тактильно приятном. Харпер нервно потеребила подвеску в виде половинки гранатового плода, свисающего с шеи на тонкой цепочке — подарок матери. — Всё ещё странно звучит то, что Лана ничего не знала о делишках своих родителей. Прямо за спиной у Министерства. В «Пророке» пишут, что это длится уже два года, — шипела Нотт, дабы не привлечь внимание вездесущей старой библиотекарши мадам Пинс. — Продажа артефактов маглам. Интересно, что вообще можно было продать маглам. Самовяжущие спицы? Магические зеркала? Они же даже не поймут, как этим пользоваться! — возмущалась Харпер, заискивающе переглядываясь с Кларой и Оливией в попытке всколыхнуть в них желание обмусолить нашумевшую новость уже третий раз за день. Библиотека начинала пустеть. Когтевранка с выпускного курса поднялась из-за соседнего стола и отправила книгу вверх на самую высокую полку с помощью магии. Мадам Пинс заполняла формуляры, совсем тихо о чем-то хмыкая себе под нос. Знакомая пуффендуйка неприятно шуршала фантиком от конфеты, бесконечно прерываясь, когда библиотекарша поднимала глаза из-под очков, чтобы отыскать источник шума. Харпер скривилась и закатила глаза, издав раздраженный вздох. Группа гриффиндорцев из команды по квиддичу в дальнем излюбленном углу расправила широкие плечи и тоже засобиралась по своим делам. Конечно, им стоило выспаться перед завтрашней игрой со Слизерином. У Клары уже наверняка чесались руки. Особенно после неприятного эпизода на неудачном последнем матче. Розье буквально искрила, сидя рядом. Харпер периодически испытывала желание спустить рукав белой рубашки к запястью, чтобы не чувствовать кожей хаос, кишащий внутри Клары. Переживать чьи-то эмоции казалось отвратительнее, чем свои собственные. И оттого заданный вопрос был спровоцирован не столько из свойственного ей любопытства, сколько из стремления выдернуть девушек из собственных голов в реальность, пусть и так пошло, с помощью банальных пересудов. Один из гриффиндорцев, проходя мимо, равнодушно скользнул взглядом по Харпер, и та торопливо вернула внимание подругам, обнаружив, что всё это время она провожала его до высоких резных дверей библиотеки. Засматриваться на парней не входило в круг её интересов, если эти парни не являлись объектами свежих сплетен. А пялиться на гриффиндорца, к тому же маглорожденного — последнее, что могла совершить чистокровная слизеринка, рискуя подорвать доверие своих сокурсниц с факультета. Во всяком случае, в этом её убеждали все шесть лет. К счастью, подруги так сильно были увлечены своими проблемами, что ничего не заметили. Сумерки наступили так внезапно, и Харпер машинально повернула голову к окну, проводив последний тёплый осенний луч. Отчего-то захотелось оказаться в Хогсмиде и заглянуть в «Три метлы», чтобы посмеяться и выпить по три кружки сливочного пива. Как раньше. Но всё изменилось сегодня. На самом деле, всё изменилось уже давно, но этим вечером казалось, что завтра будет гораздо холоднее, темнее и тяжелее. Предчувствие неминуемой потери. Клара давно перестала пытаться сосредоточиться. Пергамент перед ней был исписан мелким, чётким почерком — аккуратные строки сменялись формулами, магические конструкции, которые предстояло разобрать к семинару по Защите от Тёмных искусств, выстроились в стройную колонну. Всё выглядело прилично: и почерк, и оформление, и даже пара особенно изящных выкладок, выуженных из дополнительного тома в секции под грифом «только по разрешению преподавателя». Но, увы, всё, что оставалось в сознании Клары в тот момент — это глухой, едва уловимый гул крови в ушах, и странный отзвук памяти, осевший где-то между висками: звук, который невозможно забыть. Щелчок. Такой чёткий, почти резонирующий, будто кто-то с хрустом переломил сухую ветку у самого уха. Она до сих пор помнила, как неуклюжий пуффендуец, сбившись с траектории на высоте, сделал резкий поворот, и как она вошла ему в бок — с безупречной точностью, почти красиво, если бы не последствия. Это не было заранее спланированным столкновением, нет, но и жалеть было абсолютно не о чем. Судья, как обычно, среагировал слишком поздно. А Клара — Клара только вдохнула глубже, почувствовав, как нечто густое и тяжёлое, сродни удовлетворению, разлилось по грудной клетке. Её отстранили за тот инцидент. На месяц. От матчей, от тренировок, от любого доступа к полётам. Её заперли на земле, как дикого зверя в клетке, заставив наблюдать за чужими полётами через стекло, едва не разрываясь от ярости и тоски. И только несколько дней назад ей, наконец, снова позволили подняться в воздух. Несколько скупых, осторожных тренировок — и вот теперь, наконец, завтрашний матч. Остался всего один вечер. Она отсчитывала минуты. Но пока — учёба. Мерлинова борода, как она хотела сосредоточиться! Ей нравилось понимать структуру чар, добираться до сути — как кость, до которой нужно добраться скальпелем. Но мысли разбегались. Всё казалось слишком шумным, слишком медленным. Даже чернила. Даже Харпер. Клара провела пером по краю строки. Капля чернил расплылась, как пятно крови. Она подняла глаза. — Какая, по сути, разница, что именно они впаривали этим... существам? — её голос звучал лениво, но в каждом слове читалось плохо скрываемое презрение. — Хоть летающие ночные горшки. Нарушили Статут о Секретности, Нотт. И не просто поторговали под шумок. С магглами. Она скривилась, будто только что сказала что-то особенно мерзкое. — Честно? Меня не интересует, продавали они палочки, амулеты или проклятые носки. То, что Лана была не в курсе, — либо ложь, либо глупость. Хотя... — она прищурилась, — скорее всего и то, и другое. Клара снова склонилась над пергаментом, но строка перед глазами расплылась. Квантовая нестабильность в защитных плетениях против направленных чар — формулировка, над которой преподаватель с кафедры Защиты от Тёмных искусств настаивал уже три недели. Казалось бы, интереснейшая тема. А внутри всё зудело. Она хотела учиться. По-настоящему — дочитать все тридцать страниц главы, выловить из материалов семинара хотя бы одну живую мысль. Ей нравилось понимать, как всё устроено. Это был её способ владеть этим миром. Но сейчас мысли разбегались, как мокрые воробьи — квиддич, Лана, квиддич, Лана, снова чёртов квиддич. Завтра. Завтра она снова поднимется в небо. И заставит каждого на трибуне почувствовать, что зря выдохнули облегчённо, когда её отстранили. Сумерки, подобно ленивому зверю, вползали в библиотеку. Тепло стекла уже не грело запястья, свечи над головами вспыхивали одна за другой, бросая тени, похожие на когти на стенах. Клара с силой выдохнула и перечеркнула половину написанного. Пусть это будет плохо. Её всё равно больше волновало, кого завтра она отправит в лазарет. Клара с силой швырнула перо на стол. Чёрт возьми, почему она вообще думает о Лане? Пусть разбирается со своими проблемами сама — как и должно быть с предателями. Но внутри что-то холодное и злое шептало, что завтра на матче не будет привычного взгляда с трибун, и от этого хотелось кого-нибудь придушить. И всё же где-то глубоко — очень глубоко — её тоже терзала мысль, от которой становилось противно: Лана умела так смотреть, будто знала всё наперёд. И это бесило куда больше, чем ожидание завтрашнего матча — потому что Клара привыкла, что Лана всегда на её стороне, всегда рядом. А теперь эта сука оказалась связана с магглами, и Клара не знала, что её больше злит — предательство или то, что она всё равно скучает по ней, как по отрезанной конечности. Оливия подняла взгляд от исписанного мелкими буквами свитка к потолку, где танцевали дрожащие отблески пламени. Уставшие глаза пощипывало. Работа по Зельеварению была уже давно готова и не требовала улучшений, но Оливия всё возвращалась к ней, перечитывала, искала несуществующие ошибки, тянулась за пером, чтобы всё перечеркнуть и переписать наново. Её оценки не были результатом везения, не были они и подарком чистокровной волшебнице от преподавателей, не желающих портить репутацию детям Эйвери. Впрочем, и целью они не были. Книги, чернила, бесконечные списки трав, фамилий и заклинаний — этот мир, упорядоченный, бесконечный, успокаивал, глушил внутренний голод. Обещал выход. Был как шкатулка с сотней секретов: если очень постараешься — найдёшь нужный ключ. Оливия уважала семью МакМиллан. Раньше. Сейчас же, думая о Лане, о колдографии её родителей — мать отводит взгляд, сжимая губы, отец смотрит исподлобья — на первой странице «Пророка», чувствовала отвращение. Два года! Словно тень, которую они старательно прятали за спиной, вдруг выросла настолько, что скрывать её стало невозможно. И эта тень ползла к их родственникам, дочери, ближайшему кругу общения: кто ещё во всём замешан? Кому ещё нельзя верить? Оливия зло прищурилась: — Нечестная или глупая, она — предательница. Как и её родители. И лучше, чтобы о нашей с ней дружбе как можно скорее забыли, если не хотим составить компанию семейке МакМиллан на страницах газет. Иначе тень ляжет и на их семьи. Как будто у Эйвери мало собственных скелетов в шкафу. Поднимался ветер, гнал темнеющим небом густые облака. Ночь обещала быть беззвёздной и холодной. Поскрипывали перья, время от времени слышались перешёптывания и тихие смешки засидевшихся за учёбой волшебников. Тени ложились в углы, занимали собой свободные от книг пространства на стеллажах. Изредка с глухим звуком открывалась и закрывалась массивная дверь. Кто стал бы обращать на это внимание? Студенты будут приходить и уходить, пока не наступит время ужина. — Прочь. Тихо, но властно. Младшие когтевранки, занимавшие стол неподалёку, словно потревоженные мышата, выбежали в коридор. Эйвери накрыла ладонью свитки, неосознанно, будто желая защитить, ещё до того, как повернула голову и встретилась взглядом с Ланой. Смотреть вчерашней подруге в глаза было мерзко, но за отвращением таилась ещё какая-то эмоция, трудно поддающаяся описанию. Страх? Ощущение опасности? Чувство, что тень, которую МакМиллан принесла с собой, тянется рваным облаком через стол, так, что её почти можно коснуться? — Ни одна душа на факультете не желает со мной общаться, — в голосе Ланы звучала обида, хотя миловидное лицо оставалось каменным — только острый взгляд медленно, почти лениво перемещался от одной девушки к другой. — А подруги унизили меня перед толпой свидетелей. Но они наверняка не имели ничего такого в виду, да? Если они желают извиниться, я с удовольствием выслушаю. Оливия скрестила руки на груди: — Твоя семья сама себя унизила, при чём здесь мы? — Веришь газетам, а не моим словам? — Лана не повышала голос. Не нарушала библиотечной тишины: то ли следуя вбитым в голову правилам поведения, то ли не желая привлекать к себе больше внимания, чем уже привлёк скандал. Её полушёпот смешивался с шелестом страниц и шумом усиливающегося ветра за окном. — Все вы верите им, а не мне? Клара? Нотт? Харпер ожидала этого. Что Лана всё это так не оставит: что не оставит их в покое, что наступит им на горло и начнёт давить своими модными дорогими монками, купленными на родительские деньги, вероятно, заработанные на тех самых продажах артефактов маглам. Да. Уж точно не Харпер было осуждать её родителей, что тесно контактировали с маглами и вели с ними дела. Но она осуждала. Под общий хор презрения пыталась не выбиться из массы. Ей не позволяла гордость и собственная неуверенность, вместе они смешивались в потрясающий коктейль с едким названием «Пешка". Харпер была пешкой в семье, сколько себя помнила. Её интересы никогда не шли впереди неё, её желания давно уже заперты в отцовский ящик с жестким ремнем из драконьей кожи внутри, который навсегда оставил следы как на теле Нотт, так и в её душе. Отныне она — набор функций, жалкое подобие личности, корчащей из себя важную персону. Такую же, как все они, отпрыски чистокровия. Концентрация самых гадких и мерзких характеристик Слизерина. «Нельзя выделяться. Ты что, хочешь, чтобы в нас всю жизнь потом тыкали пальцами?» Удар, рассекающий спину. «Глупая маглолюбка!» В лопатку. «Выкинь это из головы сейчас же!» По пояснице. «Твой дед слишком добр к тебе — предлагает заклятия забвения. Я же не собираюсь потворствовать его снисхождению. Если ты не прекратишь, тебя будет ждать Круциатус.» — Нотт, — нетерпеливо позвала Лана, что вытолкнуло Харпер из её воспоминаний. — Может, ты что-то скажешь? — она сощурилась, и её зеленые глаза выглядели поистине змеиными сейчас. Она выбирала добычу. Она её выбрала. — Лана, мне нечего тебе сказать. Моя семья не хотела бы, чтобы я дружила с той, чья семья — преступники. Они поставили под угрозу всё магическое сообщество, — холодно отозвалась Харпер. В её словах — лёд, а в ладонях — пламя. Казалось, если она сунет сейчас пальцы в ледяную воду, та моментально зашипит на коже. — О, Харп, ты-то точно должна знать, что ставит под угрозу магическое сообщество, — ядовито пропела Лана, крутанулась на низком каблуке и села на свободный стул за стол с подругами. Жар у Харпер схлынул с лица. Розовые щёки вдруг стали белее кости на выставочном образце черепа взрывопотама, подаренном Ньютом Саламандером после смерти существа из его коллекции. Этот исторический факт как-то нелепо промелькнул у Харпер в голове. — Конечно, знаю, Лана, — сквозь зубы ответила Нотт. Плечи её напряглись. — Моя семья не совершает подобных глупостей за спиной у всего магического света. И речь сейчас не обо мне. — Почему же? Давайте поговорим о всех вас, — она отодвинулась вместе со стулом назад, так, чтобы видеть всю троицу подруг. Она, как и всегда, не была просто четвертой подружкой, прилипшей букашкой на стекле, что наблюдала со стороны за дружбой слизеринского трио. Она была первой из четырех. Той, кто всех их собрал когда-то. — Давайте обсудим, как легко вас в чём-то убедить. Вы так просто поверили россказням в газете. Что, если я скажу, что между этими новостями и Харпер есть кое-что общее? Харпер сама не поняла, как фальшиво и громко она фыркнула в тишину библиотечного читального зала. — Не пори ерунду. Хватит вылезать из дерьма за наш счёт! — неосознанно привлекая внимание засидевшихся учеников, рявкнула она. Желваки на челюсти заиграли под фарфоровой кожей. Хотелось почувствовать что-то привычное, что всегда возвращало её в реальность. Боль. Она стиснула зубы с силой, как если бы её пороли розгами, словно в детстве отец, и мышцы начало сводить. Ещё немного и её затошнило бы от этой боли. Но Лана показала белозубую улыбку и перевела взгляд на Клару. — Как думаешь, они поверят мне, если я расскажу им кое-что о твоем прошлом? Или для этого мне тоже нужно написать информацию в газету? — скрестив руки на груди, спросила Лана. Клара слушала молча, не двигаясь, почти не моргая — будто её тело всё ещё сидело за столом, а разум отстранённо наблюдал за сценой со стороны. Лана, севшая напротив, говорила тем голосом, которым раньше говорила только с теми, кто был ниже по статусу. Это была не та Лана, с которой они до поздней ночи шептались в спальне, закусывая леденцами из «Сладкого королевства» и запивая их краденым ликёром из кладовки старосты. Не та, с которой они хранили общие тайны, замаскированные за золотыми печатями фамилий. Это была Лана, соскользнувшая с пьедестала — и решившая тащить их с собой. Клара сдерживалась. Каждый вдох был работой, каждый взгляд — игрой в равнодушие. Под столом стиснутые пальцы впивались в ладони, и ногти уже начали царапать кожу. Не потому, что она боялась сорваться. А потому, что Лана знала. Слишком много. Она знала все грязные секреты: кто подкупал старост, чтобы те закрывали глаза на ночные вылеты за пределы школьных границ. Кто уходил с матча, утирая кровь с кулаков и говоря «сам напросился». Кто исчезал на сутки, а возвращался с запахом табака на воротнике и следами чужих рук на запястьях. Кто задерживался в профессорских кабинетах слишком долго, под предлогом дополнительных занятий. И главное, что из всей троицы только Лана знала ту историю, которая не имела права всплыть — даже случайно. И знала, кто за этим стоял. Клара жила рядом с опасностью так долго, что научилась здороваться с ней за руку. Но Лана... Лана теперь угрожала разрушить всё. И, возможно, только поэтому Клара до сих пор не схватила её за волосы и не вышвырнула прочь с её пафосными речами и поведением. Однако это её спокойствие работало лишь когда речь шла про всех троих и даже когда Лана напала напрямую на Нотт. Но стоило ей обратиться к Кларе — и без того высокий уровень агрессии Розье взлетел до небес. Клара резко подняла взгляд. Не грациозно, не по-королевски — нет, именно резко, как хищник, услышавший щелчок ловушки. Она подскочила на месте, её работы взлетели, и чернильница на столе с неприятным звуком упала и полилась. Стул даже не заскрипел — просто отъехал в сторону, будто сам захотел отойти подальше. На миг показалось, что в библиотеке стало тише, хотя, возможно, это было только в голове Клары из-за пульсации. — Расскажи, — прошипела Клара, и на губах заиграла хищная улыбка. — Напиши. Сними драму в трёх действиях и повесь афиши по всему Хогвартсу. Поиграй в героя, у которого отняли всё, кроме правды. Затем голос стал тише, тон — ровнее. Сталь скрылась под вуалью шелка. — Только знай: в тот момент, когда ты сделаешь свой первый ход, — мы сделаем свой. Пауза. Блеф. Но давление троих чистокровных фамилий против одной, запятнанной и почти лишённой поддержки, — звучало убедительно. Даже излишне. Лана слегка откинулась на спинку стула. Склонила голову на бок, как будто рассматривала музейный экспонат: странный, опасный, но уже треснувший. — О, Клара, — протянула она с медовой ленцой, — ты всё так же путаешь агрессию с властью. Но мы обе знаем: квиддич — единственное место, где тебе позволяют бить других без последствий. Здесь, за пределами поля, удары возвращаются. Иногда с неожиданной силой. Клара не ответила сразу. Вместо этого она медленно подалась вперёд, будто намеревалась пронзить Лану одним лишь взглядом. — Твоя репутация — спасибо твоей милой семейке — теперь стоит ничто. Ты сама как никто знаешь, что тебе нечего делать сейчас рядом с нами. Наши семьи не позволят утирать слёзы тому, чьё имя пишут в колонке «позор дня». Не будь жалкой, прекращай этот спектакль. Оправдают твою семью и тогда будем говорить. О, она знала, как ранит Лану её голос, пусть она этого и не покажет. Эти слова, как капли кислоты на шёлковой ткани, проникали глубже, чем даже откровенные угрозы. Лана всегда заботилась о статусе. О влиянии. О внешней неприкосновенности. О том, чтобы контролировать каждую из них и их репутацию. И теперь, когда Клара дёрнула за эту завесу — та треснула. — Подумай, МакМиллан, действительно ли твоё кое-что весит больше, чем моё. Потому что, если нет — ты не просто проиграешь. Ты исчезнешь. Клара выпрямилась, будто только что вынула нож из чужой груди и решила не вытирать кровь. Она вновь схватилась за перо, как будто разговор был закончен. Как будто Лана была уже не здесь и не стоила их внимания. Только руки всё ещё дрожали от агрессии и желания сомкнуть их на горле лучшей подружки. Её хотелось как можно скорее закончить эту драму, которая и без того терзала её, разрывая на части. В ответ на её выпад Лана медленно поднялась. Гладко провела пальцами по складке на мантии, будто стряхнула пыль, которой на ней, разумеется, не было. Посмотрела на Клару и всю троицу долго, но ничего не сказала. Только уголок её губ чуть дрогнул — что-то между насмешкой и отвращением. — Жаль, конечно, — произнесла она наконец. Голос её был обволакивающе мягким. — Я думала, у вас хватит ума отличить газетный вброс от настоящей грязи. Но, кажется, вы просто боитесь, что что-то всплывёт вместе с ней. Лана задержала взгляд, как будто хотела сказать что-то ещё — и передумала. Подобрала мантию, развернулась и ушла. Без крика, без хлопанья дверьми. Просто... вышла. Точно так же, как в своё время уходила с вечеринки, если та становилась скучной. Как будто этот вечер — и эта дружба — ей тоже наскучили.