Эпилог.

Лондон. Август 2026 года.

— Ваш латте на миндальном с тремя… — девушка за стойкой выдачи заказов посмотрела на надписи на стаканчике, — ой, простите, четырьмя сиропами — мятный, банановый, ореховый и клубничный — готов. — Спасибо, — ответила другая девушка, приняв свой горячий кофе и отправившись за столик модной кофейни, название которой даже сложно было произнести. Н о только не ей. Она привыкла к словам такой сложности за время своей учёбы, которую окончила не так давно, что с лёгкостью читала и меню данного заведения, где в названиях закусок люди порой могли сломать и подъязычную кость, если бы очень старались их выговорить. Девушка сделала глоток кофе, съёжившись от приторности и объёмного вкуса, налипшего на гортань, и что-то пометила в своём блокноте, где ранее уже были сделаны некоторые записи: - Мята, дыня, арбуз и шоколад — очень хорошо. - Клубника, кокос, тирамису, шоколадное печенье — слишком сладко, невозможно пить. Похоже на конфеты из "Сладкого королевства". Попробовать капучино? Раф оказался слишком сливочным, с сиропами — просто молочно-приторная бомба. - Мята, банан, орех и клубника — неплохо, но лучше заменить клубнику на что-то другое, — написала она шариковой чёрной ручкой. Она зачесала отстриженные под каре волосы за уши и достала листок пергамента из блокнота, разложив его на столе. В её уставшем после работы лице, украшенном привычными стрелками и сливовой помадой на губах, легко угадывались черты внешности Харпер Нотт. И всё же многое в ней было иначе. Взгляд — вечно испуганный, пустой и холодный — наполнился жизнью. На шее ожерелье из пивных пробок заменило подвеску, подаренную матерью. Вместо чопорных свитеров и блузок теперь наполовину рваные футболки с принтом группы Cryptic Whispers и тяжёлые ботинки, сменившие кожаные дорогие туфли. Единственное, что всегда оставалось при ней — портфель, вмещающий чуть больше, чем положено было его размеру. Только теперь не такой дорогой и без именной таблички. А также страх. Он никуда не делся, пока ещё было рано, пока ещё не зажило. Он преследовал её по ночам, пробуждая от кошмарных снов, и оставлял полулунные следы на коже ладоней от ногтей. Она осталась с ним наедине всего пару месяцев назад, и пока ещё ей не удавалось с ним договориться. «Дорогая Оливия. Я не надеюсь, что это письмо дойдёт до тебя и будет прочитано. Вполне возможно, что ты сжигаешь их всякий раз, как видишь моё имя, но однажды ты поймёшь меня, почему я так поступила. Я искренне не хотела, но если бы я знала заранее, что мне удастся избежать тех последствий, которых я так боялась, узнай отец или вы мою тайну, я бы никогда не выпустила той статьи. Я была загнана в угол змеёй по имени Лана МакМиллан. Всегда была загнана. Я не прошу меня пожалеть, лишь пытаюсь объяснить и извиниться. Так что прости меня. Я живу в Лондоне, больше не общаюсь с семьёй, да и, пожалуй, со всем магическим чистокровным высшим светом. Меня презирают, потому я не появляюсь ни в Хогсмиде, ни в Косом переулке, чтобы не натолкнуться на какого-нибудь бывшего слизеринца, ни вблизи поместий известных семей. Так что в гости не загляну, увы. Но всегда жду тебя у себя. Только без ядов, Эйвери, хотя бы захвати противоядие. Я ̶п̶ы̶т̶а̶л̶а̶с̶ь̶ несколько раз пыталась попасть к Кларе в камеру, но все мои прошения отклонялись. Думаю, они никогда не пустят меня к ней. Так что передай ей, пожалуйста… даже не знаю что, она всё равно не простит, мы обе знаем. Но я виновата перед ней тоже. Быть может, однажды она захочет меня убить, и я её пойму. Ты ненавидишь меня, но все мы должны понимать, кто наш общий враг. Твоя (выбери сама кто) Харпер.» Колокольчик над дверью громко зазвонил, оповещая о приходе нового посетителя, когда Харпер закончила своё письмо на пергаменте и сложила его в конверт, подписав просто и без деталей: «Х». Позднее она отдаст его своей новой сове Хьюго. Семейная сова уже не была в её распоряжении, что, вообще-то, заметно усложняло отправку и получение писем. Харпер подняла глаза в проход, и её сердце замерло. Оскар Уоррен зашёл в её любимую кофейню, чтобы заказать себе кофе. В это было сложно поверить. Харпер не знала, где жил Оскар теперь, что с ним стало после сдачи ЖАБА и выпускного, и где он сейчас работал. Они не разговаривали с того самого дня в коридоре Одноглазой ведьмы. В обычной магловской одежде он выглядел так по-домашнему. Ничуть не изменился. Но Оскар всегда и был собой. Это Харпер притворялась и надевала на себя костюм «слизеринской стервы». Однако, годы сделали так, что она с ним напрочь слилась. Нельзя было сказать, что Шляпа ошиблась, определив её однажды на Слизерин. Поступки, которые она совершала по собственной воле и желанию, имели шанс на существование ради собственных амбиций. В конце концов, она надеялась остаться незапятнанной во всей этой истории с Ланой МакМиллан. И Лана выполнила своё обещание, как могла. Оскар расплатился пластиковой карточкой, намереваясь уже уйти, и Харпер надеялась, что он её не заметит. Хотя мысленно она уже представила, как делится с ним впечатлениями о магловском мире. Не том мире, в который Харпер удавалось заглянуть лишь украдкой или с помощью книг, а том, куда она полностью и бесповоротно погрузилась со всеми потрохами. Харпер буквально видела, как рассказывает ему о своей работе в дешёвом женском журнале и колонке с советами по типу: какой сироп выбрать к кофе, чтобы это было вкусно и не скучно. Она уже поделилась с ним тем, что ушла из семьи и спросила, не встречается ли он с Рори Мэлвиш. Ведь те полгода, что им оставалось доучиться, пуффендуйка без конца крутилась возле Оскара, и у Нотт чесались руки взяться за волшебное перо. Но она дала себе обещание, что больше этого не сделает и не напишет о Рори Мэлвиш никакой грязи. Не потому, что попросил Оскар, а потому, что если бы она написала, он бы непременно стал утешать Рори, а это не то, что бы хотелось видеть Харпер за обедом в Большом Зале. Харпер хватило этой пары минут, чтобы представить их разговор, его смех и касания рук. А Оскару было достаточно одного короткого поворота головы, чтобы сразу узнать её. Он удивлённо вскинул брови и, чуть замешкавшись, в два широких шага оказался возле столика, за которым расположилась Харпер со своим блокнотом, почти полным стаканчиком с кофе, исписанным названиями сиропов, и портфелем. — Привет, — улыбнулся он. — Привет, — ответила она. Оскар, как и прежде, ещё до ссоры, бесцеремонно взял её напиток свободной рукой и сделал глоток. В распахнутых глазах заискрило недоумение. — Ого! — закашлялся Оскар в попытке проглотить переслащённое пойло. — Ты в курсе, что необязательно мешать все сиропы? — он внимательно изучил список на стакане. — Клубничный явно лишний. — Я ищу удачное сочетание, верни на место, — велела она с лёгким, но привычным раздражением в голосе, каким одаривала его прежде. До ссоры. Девушка потянулась к нему рукой, сжимая и разжимая требовательные пальцы. И он вернул ей напиток, поставив его на стол, в ладонь вложив, однако, свою ладонь. Харпер смутилась и выдернула руку, жестом приглашая Оскара сесть напротив. Взгляд его тёплых зелёных глаз возвращал её в то время, когда они оба пропадали в библиотеке Хогвартса. Поначалу за тем, чтобы сделать вместе домашнее задание, затем чтобы обменяться новостями и историями из своих миров, а после уже для случайных поцелуев. Ей нравился этот взгляд, он значил, что всё ещё может вернуться. Она спасалась когда-то в этом взгляде от встреч с Ланой МакМиллан. Одного воспоминания было достаточно, чтобы внутренне сжаться до атома. Ей нравился статус, который ей давала Лана и их компания, но не нравилось, когда Лане становилось скучно, и она обязательно принималась манипулировать и дёргать за ниточки. — Эй? — погладив большим пальцем мягкую кожу на тыльной стороне руки Харпер, Оскар попытался вытянуть её из трясины воспоминаний. Иногда самой ей это было сделать практически невозможно. — Всё в порядке, — он не спрашивал, а утверждал. И действительно. За окном кофейни разлился августовский вечер. Где-то там за высокими зданиями разгорался пожар закатного солнца. В помещении находились лишь они и пара человек за дальним столиком. На остановке чуть поодаль затормозил двухэтажный красный автобус, и из дверей вывалилась масса: все с чемоданами, угрюмыми лицами и непременно в серых жакетах. Не было вокруг ни единой мелочи, что напоминала бы о Лане МакМиллан или её присутствии. Но Харпер всё ещё удерживала в узде мысль, что если рассказывать об отношении с грязнокровкой больше не имело смысла, то Лана всё ещё могла устроить спектакль со всплывшими воспоминаниями той-ужасной-ночи и рассказать об инциденте на Астрономической башне. И ей бы несомненно поверили, более того, случившееся легко проверить. Харпер всё ещё постоянно озиралась по сторонам и внутренне содрогалась, если видела девушек, похожих со спины на Лану. Ведь однажды отказавшись от кого-то, нужно прежде всего помнить, что придётся оглядываться. — Хочешь куда-нибудь уйти? — спросил Оскар, забираясь ей пальцами в сжатую ладонь, вновь оставляющую вмятины от ногтей на ладонях. — Только если научишь меня правильно выбирать сиропы к кофе, — пошутила Харпер, больше не отталкивая его руки. — Я скучал. Она хотела ответить тем же, но с её губ сорвался лишь выдох, словно кто-то ударил по рёбрам. Этот кто-то белозубо скалился с другого конца кофейни. Светлые волосы, разметавшиеся по плечам, всё тот же дьявольский взгляд. Харпер инстинктивно зажмурилась. — Нет, она здесь. Она опять здесь, — забормотала Нотт, сжимая крепкую мужскую руку. — Кто? Что случилось, Харпер? Кто она? — забеспокоился Оскар. — Она никогда не даст мне жить спокойно, — сипло отвечала ему девушка. Харпер открыла глаза, и вместе с тем Оскар огляделся по сторонам. Оба они не увидели никого, кто бы мог так подействовать на неё. Но Нотт колотило. Ладони прошибло потом, пальцы моментально заледенели. Оскар взял её за руку крепче, покидал вещи в портфель и повёл за собой прочь из кофейни. — Ты не одна, поняла? — послышалось на выходе из заведения. Колокольчик снова зазвенел. В помещении вдруг стало безлюдно и тихо. На столе остались стоять два стаканчика с не выпитым кофе. На одном из них, помимо списка добавленных сиропов, по другую сторону чётким и красивым почерком всё это время было расположено имя рядом с большим заштрихованным сердечком. Харп.

Азкабан. Август 2026 года.

Холод проникал в самые кости, словно ледяные иглы, пронзающие плоть. В Азкабане не было тепла — только бесконечная, всепоглощающая стужа, которая замораживала не только тело, но и душу. Клара сидела на узкой каменной скамье в своей камере, уставившись в серую стену. Дементоры уже выпили из неё почти все счастливые воспоминания, оставив лишь горькую пустоту там, где когда-то билось сердце. Прошло три месяца. Четыре? Шесть? Восемь? Время в этом проклятом месте текло странно, размыто, как будто она тонула в густой патоке отчаяния. Квиддич... она больше никогда не взлетит в небо. Эдвард... его имя наверняка теперь было вычеркнуто из всех записей, карьера разрушена, а репутация растоптана. А отец... отца увезли в ту же ночь, когда и её. Клара закрыла глаза, пытаясь вспомнить, каково это — чувствовать что-то кроме пустоты. Но дементоры были безжалостны. Они питались её воспоминаниями о победах на поле, о поцелуях в пустых классах, о том, как подруги когда-то смеялись над её шутками... Звук шагов в коридоре заставил её поднять голову. Охранник остановился у решётки её камеры. — Посетитель, — буркнул он, поставив стул у стены напротив решётки. — Веди себя хорошо, Розье. Клара нахмурилась. Кто вообще мог бы к ней прийти? Мать отреклась от неё сразу после суда. Отец сидел где-то неподалёку. Харпер и Оливию она больше не видела с времён той самой проклятой вечеринки. У Клары не было родных и друзей, кто не хотел бы исключить её имя из своей биографии. К камере подошёл мужчина в потрёпанной мантии. Клара сквозь решётку даже не сразу узнала его — бывший профессор зельеварения выглядел ужасно. В волосах проступило ещё больше седины, лицо осунулось, а руки нервно подрагивали. Он будто постарел на десять лет за эти месяцы. — Клара... — его голос был хриплым. Она медленно поднялась со скамьи, недоумевая: — Тебя же... тебя же должны были везде отстранить. Едва ли не изгнать из магического мира. Как ты вообще получил дозволение от Министерства? Эдвард тяжело опустился на стул. Его глаза отчаянно блуждали по её лицу, словно он пытался найти в нём что-то знакомое, что-то от той девушки, которую любил. — Клара... — его голос дрожал, он даже попытался приблизится к решетке, но охранник его окликнул. — Боже, что они с тобой сделали... Клара коротко рассмеялась — звук получился скрипучим, неестественным: — Азкабан не курорт. Ты что, думал, я здесь загораю? Он протянул руку, словно хотел коснуться её лица, но остановился: — Я сотню раз пытался попасть к тебе. Сотню раз подавал прошения в Министерство. Они отказывали каждый раз — говорили, что мне нельзя... И вдруг сегодня утром пришло разрешение. Не понимаю почему, но мне было всё равно — лишь бы увидеть тебя. — Что? — Клара нахмурилась. — Ты пытался попасть ко мне? Блишвик кивнул: — Каждую неделю. Я знал, что всё кончено для нас, но... я не мог просто забыть. Не мог оставить тебя здесь одну. Я попытался замять дело ещё тогда, когда вышла та статья в «Шёпоте вестника»... но всё рухнуло. Министерство потребовало моей отставки. Я потерял всё — работу, дом, репутацию... — Добро пожаловать в клуб, — холодно сказала Клара. Они сидели в тишине несколько минут. Эдвард выглядел так, словно хотел что-то сказать, но не находил слов. Наконец он заговорил: — Я хотел сказать тебе... что мне жаль. Жаль, что я не был рядом, когда тебе было нужно. Жаль, что я оказался трусом. Клара смотрела на него, чувствуя, как в груди шевелится что-то — не совсем эмоция, скорее её призрак. Жалость? Горечь? Или просто усталость от всего этого? — Зачем ты пришёл? — спросила она тихо. — Я... я не знаю. Наверное, хотел убедиться, что ты... — Жива? — Клара усмехнулась. — Пока да. Хотя иногда не уверена в этом. В коридоре послышались новые шаги — лёгкие, уверенные. Звук каблучков по камню. Клара узнала эту походку ещё до того, как увидела силуэт в проёме двери. Лана МакМиллан вошла в камеру с той же грацией, с которой когда-то входила в Большой зал. Она была одета в дорогую мантию, волосы аккуратно убраны, макияж безупречен. Выглядела она как воплощение добродетели — благородная чистокровная ведьма, которая нашла в себе силы простить подругу. Блишвик вскочил с места, смятённо оглядываясь между девушками. Лана мягко улыбнулась ему: — Профессор... простите, бывший профессор Блишвик. Надеюсь, вы смогли поговорить с Кларой? Это я организовала вашу встречу — убедила Министерство, что это будет... благотворительным жестом с моей стороны. Он застыл, медленно понимая: — Ты... это ты? — Министерство любезно прислушалось к моей просьбе, — Лана продолжила тем же сладким голосом. — В знак моего великодушия и готовности к прощению. Клара медленно повернулась к ней, и на её губах впервые за месяцы появилась настоящая улыбка. Не тёплая, не добрая — острая, как лезвие. — Всё никак не можешь меня отпустить? Лана не ответила, но её глаза сверкнули знакомым огнём. Эдвард неловко переступил с ноги на ногу: — Я... наверное, мне пора. Никто не остановил его, когда он встал, чтобы уйти. Он уже сделал несколько шагов, когда вдруг внезапно повернулся: — Клара... берегите себя. Она кивнула, но скорее машинально, не сводя глаз с Ланы. Вот кто теперь её действительно заинтересовал. Шаги Блишвика затихли в коридоре, и девушки остались одни. — Итак, — Лана села на стул, который только что освободил профессор, — как тебе нравится новое жильё? Клара рассмеялась — на этот раз смех прозвучал почти естественно: — Прелестно. Рекомендую. Тут есть особенные камеры с видом на море. — Ты не изменилась, — Лана наклонила голову, изучая её. — Та же самая дерзкая сучка. — А ты стала ещё более изобретательной в своих играх, — Клара приблизилась к решётке. — Организовать встречу с Эдвардом... зачем? — Хотела посмотреть, как ты отреагируешь. Интересно было увидеть, осталось ли в тебе хоть что-то человеческое. Клара обхватила холодные прутья решётки: — И каков твой вердикт? Лана встала и подошла ближе. Они стояли почти вплотную, разделённые только металлом: — Ты всё та же. Моя любимая игрушка. Даже здесь, даже сломанная... ты всё ещё сражаешься. — Пошла ты. Я не твоя игрушка, Лана. — Нет? — Лана протянула руку и коснулась пальцев Клары через решётку. — Тогда почему я организовала целый спектакль, чтобы добраться до тебя? Почему мне понадобилось видеть твоё лицо? Клара чувствовала тепло её прикосновения — единственное тепло, которое она ощутила за все эти месяцы. Это было неправильно, больно, извращённо... но это было что-то. — Ты разрушила мою жизнь, — прошептала она. — Ты пыталась убить меня. Дважды. — Но не убила. — Нет, — Лана улыбнулась. — Не убила. И поэтому я здесь. Время посещения истекло. Охранник уже стоял рядом с дверью, ожидая. Лана отступила от решётки, но её глаза не отрывались от Клары. — Я вернусь, — сказала она. — В следующем месяце. — Зачем? — Потому что я не могу не вернуться, — Лана направилась к выходу. — Потому что ты — моя любимая сломанная кукла. Потому что даже сейчас, даже здесь... ты всё ещё реагируешь именно так, как я хочу. Клара осталась одна в камере, держась за решётку. Холод Азкабана снова начал проникать в её кости, дементоры возвращались со своей бесконечной жаждой счастья. Но где-то глубоко внутри, в самом укромном уголке её души, теплилась маленькая искорка. Лана вернётся. Игра ещё не окончена. И впервые за месяцы Клара почувствовала, что у неё есть причина дожить до завтра.

Литтл-Хэнглтон. Декабрь 2026 года.

Оливия сделала последние пометки в блокноте и засунула выдвижной ящик. Чахотника ещё достаточно, а вот ложечницу пора покупать. Крылья летучих мышей тоже заканчивались. Их можно будет купить завтра, сразу после того, как отдаст клиенту дурманящую настойку. Настоящего имени покупателя она не знала, как, по всей видимости, и настоящего лица: мужчина двигался по-женски плавно и носил огромное тело, словно костюм не по размеру, что наталкивало на мысли об использовании оборотного зелья. Сама Оливия им давно не пользовалась. Теперь не было причин заботиться о репутации и скрывать принадлежность к семье Эйвери. Вообще-то, по словам матери, она к этой семье больше и не принадлежала. Сомневалась, что когда-нибудь ещё увидит поместье Эйвери, и совсем не общалась с родителями. Девушка до сих пор спрашивала себя, что именно заставило леди Эйвери публично отказаться от детей. Их порочная связь? Незаконные ухищрения, на которые шла Оливия, чтобы раздобыть ядовитые ингредиенты? Попытка отравления Ланы МакМиллан? Её никто не мог доказать, но жертве, вернувшейся с того света, чтобы отомстить нечестным подругам, все поверили на слово. Или то, что обо всех прегрешениях стало известно? Возможно, настоящей причиной было вызванное неумением хранить секреты презрение. В конце концов, мать никогда не требовала от детей ни благоразумия, ни добродетели. Ей нужно было только, чтобы семью Эйвери считали безупречной. После той вечеринки родители Оливии одними из первых высказали поддержку семье МакМиллан и Лане лично и заявили, что не знали о действиях детей и ни в коем случае их не одобряют. Что больше не считают их своими детьми. Оливия не смогла окончить Хогвартс: нападения на Мракса, покушения на жизнь Ланы, пусть и недоказанного, проведения запретных экспериментов и краж было достаточно, чтобы её исключили. Майкл потерял место в Министерстве: однажды утром начальник отдела вызвал его к себе и в изящных формулировках объяснил, что учреждению такого уровня не нужны скандалы. Рождество того года дети Эйвери встретили в маленькой деревушке между двух холмов, куда сбежали от презрения родителей и внимания прессы. Через месяц Оливия впервые пришла в Лютный переулок, не скрываясь под чужим лицом, и заработала хорошие деньги, продав сваренный от скуки яд какому-то богачу. Подумала тогда: пусть и потеряла репутацию, сможет выстроить новую. Она убрала колбы, заклинанием вычистила поверхности и покинула кабинет. Лестница, ведущая на второй этаж небольшого дома, тихо поскрипывала под её шагами. Эйвери думала о покупателе, с которым должна была встретиться завтра: чем дольше держала его образ перед внутренним взором, тем сильнее убеждалась, что тот использовал чужое лицо. В его глазах плескалась насмешливая игривость, совершенно не сочетающаяся с заплывшими жиром щеками и огромным носом. Так могла бы смотреть юная девушка, хитрая и соблазнительная. Так смотрела Лана МакМиллан. Оливия тряхнула головой, прогоняя эти мысли. Яркий свет Люмоса выхватывал из темноты трещины в дереве и неровности камня на стене. Дом стоял на холме и будто стонал, обдуваемый злым зимним ветром. Тело привыкло к холоду: гостиная Слизерина не баловала теплом, да и в семейном поместье никогда не было жарко, – но здешний ветер обжигал кожу. Впрочем, Эйвери предпочитала его ледяной воде, заполняющей лёгкие каждый раз, когда мысли возвращались к троице бывших подруг, родному особняку и той статье в «Пророке», после которой всё рассыпалось. Письма, приходящие от Харпер, она не распечатывала: до сих пор чувствовала обиду и отвращение. Её прошения о визите к Розье отклонялись. Оливия поднялась наверх, толкнула дверь комнаты. Майкл расстёгивал рубашку, и неровное пламя свечи то освещало его золотом, то с шипением отодвигалось, позволяя тени лечь на плечи. Сестра смотрела на его потемневшие глаза, на рассекающие ладони и подбородок шрамы. Жизнь перекупщика запрещённых артефактов медленно перекраивала его внешность, стирая привычный лоск. Оливия знала, что и её волосы больше не струятся шёлком, что пальцы покрыты мелкими ожогами и трещинами, что под глазами залегли тени. Знала, что взгляды старых знакомых, случись с ними встретиться, были бы полны удивления и насмешки. Но в глазах Майкла горело всё то же желание. Оно всё так же пугало. Всё так же давало надежду. Было неправильным и странным. Было единственным спасением от одиночества. В рассыпавшемся мире, состоящем из отвернувшихся родителей, потерянных подруг и желающих полакомиться грязными подробностями чистокровных стервятников, брат оставался маяком, чей свет ничто не сумело погасить. Было так странно думать, что она сама желала погрузить его во тьму. Тучи расступились. Оливия подняла взгляд на настенные часы, освещённые бледной полной луной, потом снова посмотрела на Майкла и потянула завязку своей рубашки. Зимние ночи долгие — до рассвета оставалось ещё много времени.