Джинкс

      Время шло медленным темпом, но как-то нелепо быстро летели года. Солнце било в глаза, а Экко лишь вздыхал, уткыкаясь от лучей лицом в подушку, уже по сотни раз пытающийся принять этот этап.        Когда ты лидер в городе полном грязи, смертей, разврата и всего самого непривлекательного, пытаешься спасать людей от человека, который лишь загрязняет этот мир, ТВОЙ мир, ты не можешь позволить себе быть обычным подростком.       И Экко был в данной ситуации.        К его большому сожалению, эта вся неправильность – его жизнь. Ему можно только посочувствовать, похлопать по плечу и отправить дальше планировать перехват поставок наркотика. Людям правда нравится это или они безумны? Все просто сложно и неправильно. Он сам выбрал этот путь спасателя, как и те люди сами выбрали такую жизнь. Или нет?       Дети в его возрасте должны быть другими. Должны бегать за девчонками или мальчишками, должны познавать себя и этот мир. Но у него один путь, предрешенный сукой-судьбой. Пиздеж, выбранный им, но легче проклинать судьбу, ведь если он – никто не сможет.       Ему остается бороться с потливостью, нервами, больной влюбленностью с голубыми косами, – блядь, жизнь точно мразь, а Святая Жанна его ни капли жалеть не собиралась, – прыщами, агрессией, скачками эмоций и черезмерной тревожностью. Перестройка организма в полном её расцвете! Осталось благодарить, что он не столкнулся с месячными, тогда бы точно его план по спасению его родного города с треском бы провалился, придавленный гормонами.        И рядом, кроме Шрама и парочки взрослых, никто не мог объяснить ещё не состоявшемуся в жизни пятнадцатилетнему подростку, как и что делать.        Он был один, потерял своего опекуна, друзья умерли, утянув за собой детство, и осталось лишь живое напоминание, нет, не осталась, её тело заняла сука с вечной психанутой улыбкой в 28 зубов, блядотными не по размеру ботинками, зашнурованными абы-как, отрастающими голубыми волосами, невыносимым характером, которая как комариков хлопала его товарищей почти каждую их встречу, при этом своей болезненно-долговязой фигурке удерживая довольно мощный и тяжелый миниган своего авторства.

Он ненавидел её. 

      Ненавидел её россыпь еле-заметных веснушек на белесых щеках, презирал тупую тонкую щербинку меж чудом плюс-минус ровных зубов, ненавидел тощую угловатую фигурку с торчащими косточками, кошачью походку на манер пилтоверским фифам, её тупой голос с еле слышной хрипотцой, длинные ноготки с облезающим розово-голубым маникюром, бушующую в шторме океан в глазах, ненавидел её гениальные изобретения и особенно их применение, ненавидел её символику в виде неаккуратной фиолетовой обезьянки-каляки, неаккуратный рванный почерк, яркие надписи, запах пороха, явно в попытках перебиваемый ароматом дорогих духов и запах моторного масла, буквально въевшийся в её длинные косички и вульгарную одежду, ненавидел тату нежно-голубых облаков на одну часть её тела с немного даже неприличным расположением местами, ненавидел тупую отрастающую голубо-синюю челку, презирал смех, безумный и издевательский. Ненавидел прозвище ненавистно напоминающее ему о том, что он не смог спасти единственное, что было ему дорого всю жизнь.        Мальчик-спаситель – всегда издевательски кричалось ему в след девичим голосом с легкой хрипотцой, как будто она прокурила нежный голосок. От этого он чувствовал укол прямо в сердце и выливал это в боевую энергию. Они все равно уже не дети, теперь они враги и каждая их встреча предвещает минное поле в конечном итоге.       Его детство забрали слишком быстро, стремительно, не дав даже ничего понять, оставив лишь привкус на языке испорченного, прокисшего будто, желания чтобы все это не существовало. Воспоминание о их первой роковой встречи. Ни с Паудер. С Джинкс. Оно всегда болью в носу и щеке отражалось, а в окончании его самых страшных кошмаров он слышал крик ранее близкого, но уже слегка сиплого, голоса:

Паудер мертва!

      И белокурый поверил. Почти. Он подыграл. Давил яростью в своей юной душе все мысли о ней, по ощущениям жрал стекловату, каждое утро смотря на фреску с её лицом. Каждый год он совершенствовал свой рисунок, обновляя краски и глядя на все более и более реалистично знакомое лицо из детства. Он внес её в список мертвецов, даже если её грудная клетка, с только-только округляющимися молочными железами – как же грязно и подавить в себе невозможно – продолжала вздыматься, а иногда и слишком часто от её хрипящего рокочущего смеха смешанного с растущим безумием.       Былую детскую нежность в голосе бывшей подруги он ловил между грубо дразнящих колких реплик, иногда. Будто голос ломался не у него, а у этой девицы.       А ещё… Казалось, что девушка сошла с ума слишком сильно. Либо она бывает у Баббеты в публичном доме, откровенно, борделе, каждый день, словно в кино. Хотя, думать бесполезно. Безусловная правда. Эта пубертатная язва в перерывах от послушного и довольного выполнения грязных приказов этого одноглазого урода, истерик от галлюцинаций и нескончаемых убийств, счет которых явно уже поздно вести, явно находит развлечение не только в инженерном деле.        Он же не один пубертатник.       Только вот, казалось, что внешне она оставалась идеальной. Блядские гормоны. Он завидовал и восхищался одновременно. Восхищался больше. Поэтому и ненавидел больше.        Он подмечал, как перестройка организма совершенно негативно не отразилась на её лице и теле. Наоборот. Она похорошела. Талия становилась тоньше, легкие формы образовывались, создавая утонченную женскую фигурку, он даже ни одного прыщика не заметил на этом прекрасном бледном личике или на вечно непристойно оголенном теле бестии.        Но негативно отразилось на характере, смешиваясь с, и без того, отвратительным поведением. Что уж тут говорить о гормональных сбоях перед месячными. О да, Экко сразу как узнал что это, подметил, в какие дни Джинкс можно было и не ждать на поставках, что было удобно, а в какие недели лучше не высовываться. Стоило ему это исследование 3 месяца потерь своих друзей. Зато, теперь он имел примерный, иногда сбивчивый, цикл своего теперь уже врага. Довольно жутко, если не знать подробности, но это очень удобно. Иногда, Экко стыдился своей неприличной догадке, но чаще всего гордился своей смекалкой.        Только вот, когда Силко похоже дошел до мысли Экко и причины, почему нападения происходят чаще и реже в определенные недели, стал тоже по возможности подстраиваться, что гораздо усложнило задачу для поджигателей.        Возвращаясь к испорченному характеру Джинкс, он мог лишь сказать одно: это полный пиздец. Синевласка, под покровительством авторитета в Зауне, получала все что хотела. Ей дозволялось все и было видно, что её не ругают. Маты на каждом шагу, колкости, тестирование бомб на улицах Зауна, оттачивание навыков стрельбы в людных местах и…       Пошлости. Много. Словно это не Экко пубертатный мальчик, а она. Безумица с удовольствием дразнила: вставала как бы случайно в непотребные позы, ходила неподходящей для её почти пятнадцати, но все еще манящей, покачивающей бедрами в такт шагу, соблазнительной походкой – для Экко оставалось загадкой: как ей это удавалось в её-то блядско-походных – напоминая кошку или леди, выгибалась, кидала колкие шуточки с явным подтекстом, как бы случайно проводила рукой по своим изгибам, когда они с Экко оставались в бою на едине. А она заставляла остаться.       И самое непонятное для Экко: её фиксация на его…       Шлепок, жгучая боль в районе зада и спина парня выгибается.       – Отличные булки, мальчик-спаситель! – едким и больно давящим обратился к нему хриплый девчачий голос и вновь слышны выстрелы, от которых приходиться уворачиваться.       Экко болезненно стонет, сдерживая этот звук прикушенной нижней губой. Он молиться, чтобы ещё и маска совы сдерживала неприличный звук. Это было неожиданно и неприятно. Белокурый пролетал мимо неё, кидая факел в одну из бочку с мерцанием, а Джинкс в сверхъестественной скорости по среди боя, как обычно, ударила его по заднице.       Ничего не обычного, пубертатница всего-то одержима задницей бывшего друга по совместительству нынешнего врага.