Экко

Пубертат – мука и боль. 

      Для Джинкс, с её-то нестабильной психикой это было истинной. Она поражалась, почему её сестра такого не рассказывала.       Болезненные месячные, повышенный интерес к сексу, нежеланные формы, ещё более сильная чувствительность. Силко говорил, что это нормально, у всех проходит это по разному и заботливо объяснял что да как. Севика научила пользоваться прокладками, нудно и с нескрываемым раздражением объясняла, как работает её организм. В этом Джинкс повезло, у неё есть те, кто объяснят что, как, куда и почему, ответит даже на странные её вопросы.       Из всех подростков Зауна, казалось, Джинкс проводит свои годы в самых лучших условиях. Если не знать бед в её голове, не знать, как громко кричат мертвецы, как кошмары снятся чуть ли не каждую ночь и её страдания от собственной больной головы, то так и кажется.       Но Джинкс страдает. Призраки прошлого её приследуют, особенно в лице лидера поджигателей, не дающего забыть о тех ужасах.       Но, спасибо, что спустя всего несколько их несчастливых встреч он принял правила её игры: похоронил Паудер. Она каждый раз слышала как этот ломающийся голосок с ненавистью кричал её новое, более подходящее, имя. И это заставляло улыбаться и при этом же щемило в ребрах.       Потому что голос мертвой сестры снова звучал в голове и барабан её минигана крутился, предвещая о скорой стрельбе.       На самом деле, ей даже нравилось отыгрываться на бедном парне. Она ещё в детстве догадалась о чувствах друга, на этом и мстительно играла, давя, как она понимала, на все ещё больное. Потому что она все ещё замечала, как он на мгновения замирает, некоторое время горбиться или раздражено рычит. Так же замечала подмечала, когда специально его дразнила, холмик на месте паха, слегка выпирающего в свободных штанах. Она журила его за это насмешливо, в душе краснея и кривясь от такого.

Ещё она ненавидела его. 

      Его ломающийся голос, редко являющийся в слуховых галлюцинациях, иногда и расплывчатый образ с хмурым, уже мужающим, темнокожим лицом. Всегда оставались неизменными его большие щенячьи карие глаза. Ненавидела его мускулы на сильных руках, которые он качал для того, чтобы стать сильнее. Ну или чтобы соблазнить её. Его гениальные изобретения, символику в виде угловатых песочных зеленых часов. Его тупые белые дреды. Его манящие шоколадного цвета глаза, на солнце словно тающие, их иногда щенячий взгляд, заставляющий прикусить сухую нижнюю губу, которая и так потрескалась, сжать ладони впиваясь ногтями. Ненавидела от него запах земли после дождя, детства, нежный такой аромат, триггерящий воспоминания о беззаботном детстве, пока она все не испортила. Ненавидела манящие пухлые губы. Ненавидела, что скрывает лицо и голос под маской совы. В чем вообще блядь смысл? Ненавидела то, что он помог всем. Всем кроме неё. Ненавидела, что он бросил. Хотя это она прогнала. Она ненавидела, что у него есть друзья, а у неё.        В общем, достаточно. Ненависть невыносимая. За это она его и мучала.       Нескончаемые убийства его друзей, его надежд на что-то светлое, его спокойствия, его равновесия. Если она сходит с ума – он тоже будет. Это месть. Безумно сладкая. Хотя за каждый его болезненный стон, которая она ловила своим чутким слухом, в самое ухо кричали в унисон, а перед глазами мелькал образ мальчика, который все детство был с ней рядом. И она бьет сильнее, загоняя глубже в себя отголоски Паудер.       Если бы она пошла с ним, он бы тоже ушел. Такую её он бы не принял. С того вечера она больше не была его лучшей подругой Пау-Пау. Он бы не смотрел так же нежно на неё, как раньше. Если бы узнал, что она натворила он бы… Он бы тоже кричал что она проклятье. Он бы тоже её ненавидел. Или рано или поздно бы стал частью её галлюцинаций.       Нет. Силко бы так не поступил.       И Силко бы точно не воспользовался такой грязной информацией. Он блядь рассчитал её ебанный цикл?! Это слишком извращено. Она догадалась не сразу. Осознание ударило в голову пока обсуждали дела с поставками в перерыве от инъекции.        Он пользовался тем, что во время месячных она не может встать с кровати и может только выть, сложившись в три погибли! Силко бы так не поступил. Он воспользовался её уязвимостью. Силко бы так не поступил. А он да. Он извращенец.

За это и платиться. 

      Тело у неё все ещё той, кого он по малолетке очевидно любил. Первая любовь, бла-бла-бла. Читая книги, которые она в тихушку таскала у, на вид не романтичного, Силко, наблюдая за происходящим в баре под шиммером, сильными алкоголем, посещая регулярно бордель чисто скрытно  – иногда не скрытно – поглядеть, подметив у пилтошек и элегантных богатеющих дам в извращено процветающем Зауне, она сделала выводы. И нашла на что давить Экко. Нравилось ли это? Не знает, частично. Но его реакция бесценна.        Особенно, когда он сдерживает стон, когда с размашистым шлепком она в очередной раз ловко бьет его прямо по упругой заднице, облаченной в свободные штаны. Джинкс еле удерживается от смешка, когда он выгибает спину, прикусывает нижнюю губу и срывает чеку, вскоре летящей к нему, взрывчатки.