part 2. возвращение

Глаза предательски забегали в сторону. Было сложно не понять, для кого я так стараюсь. К сестре у меня было всегда особенное отношение. Да что там, я к нашим родителям не относился так, как к ней. Помню, как сейчас, мне пять лет, и я каждый вечер за ужином твержу родителям, что хочу сестру. Мое детство было слишком одиноким: бабушек и дедушек не было, только вечно работающие родители, приходившие домой поздно ночью. Мать каждый вечер рассказывала сказки, покупая детские журналы в киоске. В каждой сказке непременно были двое детей, и с каждым сном я надеялся, что у меня появится сестренка, и мне будет хоть какое-то развлечение, кроме похода в садик, где я был отшельником, сидя в углу и играя с одной игрушкой. Только я и плюшевый медвежонок, подаренный при рождении. Я глянул на полку – там все еще стоял он, пыльный и потрепанный, медведь, которого я обнимал каждую ночь, мечтая о сестре. В шесть лет мать забеременела. Помню, как каждое утро я бежал к ней с вопросом, когда же она появится на свет. Девять месяцев для ребенка казались бесконечными, но ожидание стоило того. Помню отца в костюме и как мы поехали в роддом, заскочив за двумя букетами: роскошные гортензии в бумажной упаковке нес отец, а я – одну большую красную розу. Мама положила Софью мне на руки – имя, кстати, выбрал я. Руки дрожали, и я плакал несколько часов, даже дома, глядя на ее розовую люльку, где она мирно спала. С тех пор, когда она подросла, мы играли каждый день, строили «домики» из подушек и одеял, придумывали игры, читали книжки по ночам под пледом с фонариком. Когда нас ловили, я всегда брал вину на себя, лишь бы не ругали сестру. Когда мама вышла из декрета и снова стала работать, как и папа, я с радостью после школы развлекал Софью. Когда я пошел в шестой класс, сестра пошла в первый. Я бегал к ней на каждой перемене, защищал, если кто-то обижал. Дома всегда помогал с уроками. Со временем сестра сдружилась с мальчиком из своего класса, его звали Глеб. Но это уже совсем другая история. Воспоминания и нахлынувшие эмоции заставили меня закрыть глаза руками, оперевшись локтями на колени. Викторов медленно повернулся ближе, положив руку мне на плечо. Я и так виноват перед сестрой, и вряд ли заглажу вину, но проговориться Глебу о ее приезде не могу. – Нет, она не приедет. Я просто надеюсь, что она одумается и хоть один раз меня навестит. Я не выдержу, Глеб, понимаешь? Чувство вины, которое утихло, вернулось. И, блять, всё из-за тебя. Ты, сука, виноват. Глеб резко убрал руку с моего плеча, а его самого начало потряхивать. – Заткнись. Не смей это вспоминать, — разозлился он, чувствуя, как память терзает и его. – Ты тоже тогда молчал год. Смотрел ей в глаза, но молчал. Кто из нас лучше? – Я лишь надеюсь, что проживу еще месяц, — отмахиваюсь я, понимая, что он прав: я тогда мог всё давно сказать сестре, но молчал, как последний трус. – О чем ты? – спрашивает Глеб, глядя на меня. – Прошлой ночью у меня была очередная попытка, – дрожащим голосом откровенничаю я. – Сим, ты с ума сошел? Ты принимаешь антидепрессанты? Когда ты был у психотерапевта? – Не принимаю и не хожу второй месяц. Я думал, что справился. Я и правда научился работать с головой, но иногда накрывает, – тяжело говорю я, проглатывая комок в горле. – По той же причине ты принес мне новый телефон. Тот был разбит вдребезги, я скинул его с одиннадцатого этажа, потому что мне звонила Соф. Вижу по глазам Глеба, что ему сложно при упоминании ее имени. Он всегда знал, что я общаюсь с сестрой, но эта тема была у нас табу. – Что она тебе сказала? – спрашивает Глеб, пытаясь удержать дрожь в пальцах. – Это тебя не касается. Но скажу одно: она не приедет ни сейчас, ни завтра, и, возможно, уже никогда. Она строит личную жизнь в другой стране, она там востребованная модель. Глеб впервые улыбается с гордостью. – Добилась своего... А я говорил, – затем он снова поворачивается ко мне, и его улыбка исчезает. – Серафим, пожалуйста, если повторится вчерашнее – звони мне. Я тебе помогу, ты знаешь, – говорит он, оценивая мою реакцию. Я киваю, благодарно выпроваживаю его из квартиры, чувствуя, как бешено стучит сердце. Я не хотел врать, но другого выхода нет. Пока я не поговорю с Софьей, он не должен ничего знать о ее скором возвращении. Не знаю, насколько получится скрыть, ведь он все равно узнает, но чем позже, тем лучше для всех. Спешно приступаю к уборке квартиры и первым делом решаю сменить постельное бельё, чего не делал, кажется, уже год. Окидываю взглядом шкаф и борюсь с искушением оставить всё как есть, но всё же решаю развесить вещи на вешалках. Отправляю несколько пар носков, лежащих под кроватью, в стирку. Запускаю робот-пылесос для влажной уборки. Прохожу в гостиную, совмещённую с кухней, и собираю пустые бутылки из-под алкоголя, которых оказывается больше двадцати пяти. Осознаю, что настолько часто ухожу в запой, и пустые бутылки, разбросанные по всей квартире, стали привычным зрелищем. Переставляю гитару с дивана на стойку, убираю прочие музыкальные инструменты в угол гостиной, аккуратно расставляя их на свои места. Быстро делаю заказ на доставку любимых блюд сестры. Ещё раз проверяю ванную, гостиную и комнату — всё до блеска чисто. С чувством облегчения покидаю квартиру, активирую сигнализацию и занимаю место в своем автомобиле, направляясь в аэропорт. Задержавшись в дорожной пробке, я с нетерпением барабанил пальцами по рулю, откинувшись на сиденье. Вздохнув, я осознал, что, вероятно, Софья будет крайне зла моим поведением, которое я позволил себе в последнее время. В целом, её приезд — самое напряжённое событие за все мои тридцать лет. Я взглянул на часы и увидел, что мне звонит мама. Сбросил звонок и продолжил движение. Наши родители также невероятно будут рады встрече с дочерью, но только если их сын тоже останется жив, но, судя по смс Софы, шансов немного. Наконец, я добрался до места и припарковался, отправив Софье сообщение о том, что буду ждать её в машине. Я огляделся, пытаясь найти удобное положение на сиденье, и заметил, что самолёт уже давно приземлился, но люди только начинали выходить. В течение десяти минут я пристально разглядываю каждую девушку, пытаясь отыскать её среди толпы, но все мои усилия оказываются тщетными. Наконец, мой взгляд останавливается на девушке, которая судорожно ищет марку и номер автомобиля. Я решаю подойти к ней. Признаться честно, я ахуел. За три года она преобразилась до неузнаваемости. Её натуральные светлые волосы стали чёрными, а кудри были уложены с особой тщательностью, она явно потратила на них несколько часов. Её походка была уверенной и правда модельной, без единой запинки. Взгляд был пронзительным и цепляющим. Из двадцатиоднолетней девушки, которая отправлялась три года назад в другую страну со слезами на глазах, она превратилась в роковую женщину, настоящую стерву, как назвал бы её Глеб, если бы увидел ее в каком-нибудь ночном клубе. Я внимательно рассматривал её с головы до ног. На ней были строгие тёмно-синие брюки, короткая майка, строгое пальто почти до пола и изящные туфли на невысоком каблуке. После внимательного осмотра я не смог сдержать эмоций, как в детстве, когда мы с отцом бежали под ливнем, чтобы забрать сестру и мать из роддома. Я бросился к ней навстречу, едва не сбив её с ног, и заключил в объятия. — Симаааа! — радостно крикнула она, и мы оба опустились на холодный асфальт, не размыкая объятий. Мы оба плакали: сестра — навзрыд, а я — тихо, сразу же вытирая слёзы ладонью. Казалось, мы сидели так очень долго, пока нас не заставил оторваться от объятий громкий звонок моего телефона. Соф сказала ответить на него, а сама поднялась и помогла мне, поправляя волосы, и улыбалась. Она разглядывала новые татуировки на моём лице и шее, которые появились с нашей последней встречи. Я достал телефон из кармана и, сглотнув, показал ей экран. Глеб.