Пролог — Шёпот трясины

Была то ночь глухая, сырая — когда не светит ни звезда, ни Божий лик в облаках. Луна — будто в страхе — скрылась за рваными полотнами туч, а пар болотный, тяжёлый и вязкий, пополз меж деревьев, окутывая лесную чащу, будто плащом заколдованным.

И в той ночи, у самой околицы, за чёрной кромкой трясины, снова слышали шаги. Не зверь бродил — не кабан, не медведь, не волк. То шагал человек. Мерно, грузно, без спешки, точно мерил землю ногами, чуждыми покою. Вглядывался в темень, будто искал в ней что-то утерянное… или кого-то.

Деревенские старухи, ведающие знамения, крестили оконца и шептали под нос заговоры. Кто сыпал мак под порог — на отвод беды, кто жёг полынь, чтобы прогнать зловредное. Шептались меж собой:

— Тень из трясины восстала. Снова ищет она себе пару. А коль взглянет в спину — не спасёт ни икона, ни слово молитвенное.

Но не всем ведом страх. Мао Мао, травница и знахарка, как водится, домой вернулась поздним ходом. Не раз, не два она проходила той тропой, что ведёт от болота — где трава целебная растёт, где корень силу имеет, где вода не простая, а с памятью.

На плечах — корзина, полная шепотника сушёного, болотной мяты, да калужницы. Платок на лбу повязан, руки в мазях пахучих, а взгляд сосредоточен, будто слушает она не лес, а саму землю. Молвы людские в ухо не пускала — верила не в страх, а в разум.

— Всякая хворь лечится, — говаривала она, — всякое зло отступает, коли знать, с какой стороны подойти. И проклятие — тоже. Нужно лишь слово знать и волю иметь.

И всё ж… в ту ночь, когда вышла она на самую границу болота, холод скользнул вдоль хребта.

Не было рядом зверя — не кукушки, не филина, не выдры болотной. А что-то иное. Не шевелится — но чувствуется. Не дышит — но живёт. Сам воздух стал плотным, словно затянулась над головой сеть невидимая.

Мао Мао остановилась. Обернулась.

Тишина.

Но в камышах — будто тень дрогнула. Высокая, прямая, будто человек… да не человек. И неподвижная, как страж у врат иных миров. Она отвернулась резко, не давая дрожи выдать себя. Травы в руках — затрепетали, словно жаловались. То ли ветер завыл меж стеблями… то ли голос из глубины, с болотного дна, коснулся её слуха:

— Зря пришла, травница…

Слово ли это было? Или же шепот в голове, чужой и ледяной? Не знала она. Лишь ускорила шаг, не переходя в бег — страх трусливый её не вёл, но душа поспешала сама.

В ту ночь деревня спала тревожно. Сны были рваны, мутны. Избы пахли копчёной рыбой, да настоями от кашля и хворей. Мао Мао проскользнула в дом, не потревожив ни двери, ни тени. Задвинула засов — и только тогда позволила себе выдохнуть.

А далеко, за чертой людского, в сердце трясины, вновь затянулась тина. Зеркало воды — гладкое и тёмное — отразило лик луны. Но не серебряный — а кровавый. И рядом с ним, в отражении, стояла фигура. Высокая, недвижимая, с руками за спиной — как у дозорного, что стережёт врата, или князя древнего, что ждёт, пока солнце не взойдёт в последний раз.

Он смотрел. Долго. В сторону, где в избе травницы теплился свет огарка.

И произнёс — не голосом, но тенью:

— Ты всё ближе, травница… Не уйти тебе. Не деться… И в тот же миг, в камышах зашуршали венички, сухие и ломкие. Заухали птицы, коих никто не видел. А меж дерев стволистых — вспыхнули глаза. аметистовые, красивые, нечеловеческие. В миг — и исчезли.

***

И не ведал ещё никто, ни в этой, ни в деревнях соседних, что с сей ночи начнётся у травницы путь неведомый, тяжёлый. Путь, ведущий в самую глубь болот, туда, где человека не ждут… и не пускают обратно.