Часть 3 Алёна

Мао Мао шла меж избами, по дороге узкой, что, будто змея, вилась меж хворостяных заборов и старых, полусгнивших колод. В руках её была корзинка — простая, берестяная, но крепкая, для трав, что по утрам собирает она в лесу. День стоял хмур, без солнца, воздух густой, как простокваша, да в нём что-то было — глухое, вязкое, будто туман осенний, что скрывает в себе дыхание земли и шёпот болот.

Только ныне всё в селе казалось каким-то странным. Не звенел топор кузнеца, не смеялись бабы у колодца, не слышно было лай собак — всё стихло, да не от сна, но словно сама тишина страхом напиталась. Или, может, не тишина то вовсе, а шёпот, едва слышный, что проскальзывал меж хатами, меж старых осин и заброшенных дворов.

***

— Вы слышали… вы слышали?.. — шептались старухи, что сидели у печи, да калачи сушили. — Опять девчёнка в лесу пропала…

— Ты про Алёнку, что ли?..

— А про кого ж ещё… Да, про неё, про неё…

— Ужас какой… Бедная девка…

— Да что бедная! — отозвалась одна, с лицом острым, будто нож. — Сама пошла к тому болоту. Сама и виновата в беде своей!

— Не говори так, Матрёна, не богохульствуй…

— А что не говорить-то? Весь посёлок знает, что у того болота — одна бесовщина творится! Коли туда ночью идёшь — назад не воротишься.

— Ох… что ж нам делать, матушки…

— А это всё от непокаяния, от гордыни! — воскликнула третья. — У той девчушки в голове ветер гулял. Всё ей смех да песни, всё ей парни да мечты о любви вечной. Вот и наказал её Господь за непослушание!

— Да ты, Аграфена, полегче бы на язык свой… — шепнула другая, — а то ведь услышат, донесут — и за язык твой ответишь.

— А что? Правда ведь!

— Молчи, старая карга… а то и тебя заразу заберут.

— Ох, Господи, спаси и сохрани…

***

Мао Мао слушала те речи краем уха, проходя меж дворов, и в груди её зародилось чувство усталости — не к людям даже, а к глупости их. Сколько можно? Каждый раз, как кто в болото сунется, — то бесы виноваты, то лешие. А ведь всё проще: трясина та коварна, шаг ступишь неверно — и пропал.

«Бесы, — усмехнулась она про себя, — тьфу на вас. Не видела я ваших хвостов да рогов. Ходила я в лес сто раз, и всё цела. Трав собирала, под лунным светом бывала, под утро возвращалась — и ни одна тень не тронула меня».

Да и Алёнку знала она. Девка была глупа, но сердцем мягка. Всё верила, что болото то не простое, а волшебное. Мол, если ночью придёшь туда, да скажешь слова особые — дух болотный даст тебе любовь вечную. Вот и бродила она туда тайком. Не впервой уже девицы там пропадали.

Мао Мао поморщилась. Мир, где страхи сильнее разума, вызывал в ней только досаду. «Нету бесов, — думала она, — есть лишь мрак людской, да умы, что верят в то, чего сами не видали».

***

Наступила ночь. Глубокая, вязкая, будто смола. Часы на стене отбивали время: тик… так… тик… так…

Мао Мао лежала на своей кровати, глаза в потолок уперев.

Тик… так…

Ветер за окном то замирал, то шевелил ставни, и скрип этот казался ей голосом — словно кто-то шептал из-за стены, но слов разобрать было нельзя.

— Почему же не спится… — пробормотала она.

Тик… так…

Мысль мелькнула: встать, заварить травы для сна — пустяк дело. Она поднялась, запалила лучину, начала готовить чай.

Тик-так, тик-так…

— М?.. Что там?

Краем глаза она заметила тень у окна. Обернулась — мелькнул силуэт, будто человек стоял снаружи, но мгновение — и пусто. Только отражение луны дрожит в стекле.

— Показалось… — шепнула Мао Мао, хотя сердце билось быстрее. — Ладно. Утро вечером мудренее.

Она села на кровать, отпила чай, тепло разлилось по телу, веки смежились. Сон взял её быстро, будто кто рукой повёл.

***

Наутро в селе гул стоял — народ собирался у храма. На помост вышел священник, стар, но голосом грозен.

— Мир вам, чадца мои, — молвил он, — и дому вашему, и сердцам вашим.

Склонил он голову, перекрестился и заговорил:

— Ведомо вам, братья и сёстры, горе великое приключилось в селении нашем. Без вести пропала девица Алёна, чадо заблудшее, что ходила путями неправедными. Говорят вы, будто болотные бесы её взяли, что черти заманили её в трясину. Но не бесы то, чадца мои, не нечистая сила, — то кара Господня!

Гул прошёл по толпе. Старухи крестились, молодые переглядывались.

— Се, — продолжал священник, — Господь долготерпелив, но и праведен. Не подобает человеку жить без молитвы, без поста, без покаяния. Когда сердце пусто, там и поселяется мрак. Не из трясины приходят демоны — из души человеческой, когда она от Бога отступает.

Голос его звучал, будто удар колокола — тяжело, размеренно.

— Так молитесь же, чадца мои! О душе рабы Божией Алёны молитесь. Пусть Господь простит её. А себе — покаяния просите, чтоб не пришла на нас кара подобная. Возжгите свечу, очистите сердце, и не страшен будет вам ни бес болотный, ни дух ночной, ни страх земной.

Толпа молчала. Потом кто-то крестился, кто-то тихо шептал «Аминь», а кто-то, наоборот, отвернулся — глаза недобрые, губы сжаты.

И как только священник сошёл с помоста, зашумели люди:

— Божья кара! Что за вздор! Все знают, бесы её утащили!

— Замолчи, дурень! Хочешь, чтоб и тебя за еретика сочли?

— А что, пусть сочтут! Правду ведь говорю!

— Тише, тише… и стены в церкви уши имеют.

— Бог спас Алёнку от греха!

— Спас? Да брось ты, она ведь и слова молитвы не знала!

Голоса спорили, путались, перерезались криками и шёпотом, будто сама толпа превратилась в живое существо — многоголовое, злобное, тревожное.

А на холме, в стороне от людского гомона, стоял юноша. Молодой, с лицом бледным, задумчивым. Он глядел вниз, на кипящую площадь, и шептал:

— Ах… какая же бессмыслица…