3 ГЛАВА.

Луциан покорно брел за Варольфом, ноги подкашивались от слабости, а в глазах стояла пелена усталости. Когда он в очередной раз споткнулся и чуть не рухнул лицом в землю, могучий вожак неожиданно остановился, тяжело вздохнул и лег перед ним на землю. — Садись, — коротко бросил Варольф, и в его голосе слышалось скорее усталое раздражение, чем гнев. Луциан осторожно устроился на широкой волчьей спине, чувствуя, как под ладонями шевелится густая шерсть, пахнущая дымом и хвоей. Миртос, наблюдавший за этой сценой, аккуратно подошёл ближе, его зелёные глаза сверкали любопытством: — Варольф, а ты не брезгуешь? Он же... — Не брезгую, — отрезал вожак, вставая и заставляя Луциана инстинктивно вцепиться в его шерсть. — Юноша слаб. Он теперь часть стаи. Пауза. — До первого серьёзного промаха. Когда впереди показалась добыча — молодой олень, осторожно щипавший траву на опушке, — Варольф мгновенно лег на землю, и Луциан поспешно сполз с него, стараясь повторять каждое движение вожака. Но тут случилось неожиданное. Миртос, всегда отличавшийся своеобразным чувством юмора, медленно и с преувеличенной осторожностью прилёг... прямо на Луциана, устроив свою тяжёлую морду ему на спину. Юноша застыл, мысленно отправляя волка ко всем чертям... И тут же получил подзатыльник лапой. — Думай тише, — прошипел Миртос прямо в ухо, — иначе жертва тебя услышит. Луциан скрипя зубами прошептал: — Слезь с меня... Миртос вздохнул, как страдалец, вынужденный объяснять очевидное: — Я бы слез, но ты постоянно отклячиваешь свою попу, как будто хочешь, чтобы тебя заметили. Так жертва убежит, и ты останешься голодным. Заркан, чья шерсть отливала багровыми отсветами в лунном свете, тяжело опустился рядом с Луцианом. Его горячие, как угли, глаза сузились, когда он ткнул мордой в бок Миртоса: — Слезь с парня, — его голос напоминал раскаты далёкого грома, — ему и так тяжело лежать. Ты не подушка. Миртос, не двигаясь с места, лишь приподнял ухо: — Ему надо учиться охотиться. А он дёргается, как заяц в силке. Выдаёт себя каждым движением. Заркан фыркнул, и из его ноздрей вырвалось маленькое пламя: — Тем, что ты разлёгся на нём, как старая медвежья шкура, ты мешаешь ему учиться. — Он повернул голову к Луциану, и в его взгляде промелькнуло неожиданное одобрение: — Парень способный. Просто зелёный, как весенняя трава. В этот момент воздух разрезала тень — Варольф молнией метнулся вперёд. Его прыжок был совершенством силы и грации — одно мгновение, и могучие клыки вонзились в шею ничего не подозревающего оленя. Охота закончилась прежде, чем жертва успела понять, что произошло. Стая вышла из укрытия, окружив добычу. Все, кроме Луциана. Он остался в стороне, его плечи были напряжены, а во взгляде читалось странное смешение восхищения и стыда. Он видел, как легко, как естественно это сделал Варольф — то, что ему самому казалось невозможным. Виндора, заметившая его колебания, тихо подошла сбоку: — Первая охота — как первая любовь, — прошептала она, и в её голосе звучала древняя мудрость. — Всегда неуклюжа, всегда слишком много думаешь. Но именно она делает тебя тем, кто ты есть. Луциан сжал кулаки, чувствуя, как под кожей шевелятся когти — напоминание о том, чем он стал. О том, чему ещё предстояло научиться. Варольф, оторвавшись от добычи, бросил взгляд через плечо. Его золотые глаза встретились с Луцианом: — Подходи, щенок. Ты часть стаи — значит, имеешь право на долю. И в этих словах, сквозь привычную суровость, Луциан впервые услышал нечто, похожее на... принятие. Луциан медленно поднялся с земли и подошел к стае, его шаги были неуверенными, словно он все еще не верил, что имеет право стоять среди них. Варольф, чья грива в сумерках казалась темной тучей, мощным движением головы оторвал кусок мяса и бросил его к ногам юноши. "Ешь," - говорил этот жест больше, чем могли бы слова. Луциан взял мясо дрожащими руками. Первый укус - теплый, с железным привкусом крови - показался ему одновременно чужим и удивительно правильным. Он ел, сидя в кругу волков, и с каждым куском в нем разгоралось странное чувство принадлежности. Небо темнело, окрашиваясь в глубокие фиолетовые тона. Варольф поднял голову, его золотые глаза мелькнули в наступающих сумерках: - Здесь останемся на ночь. Первым лег сам вожак, его мощное тело образовало темный холм на фоне увядающего дня. Виндора последовала его примеру, устроившись рядом с той грацией, которая была присуща только ей. Остальные члены стаи нашли себе места по кругу, создавая живое кольцо тепла и защиты. Луциан, все еще чувствуя себя чужаком, отошел к краю поляны и прислонился к старому дубу. Закрыв глаза, он вдруг осознал, как смертельно устал. Но прежде чем сон полностью окутал его, он почувствовал тепло - Варольф, молча, лег рядом, прижавшись горячим боком к его озябшему телу. Волк не понимал, что заставило его проявить такую заботу. Может, инстинкт вожака? Или что-то большее? Он лишь знал, что не позволит этому слабому двухногому существу заболеть. Виндора, словно угадав его мысли, устроилась с другой стороны, создавая живой барьер между юношей и ночными опасностями. Тишину нарушил Миртос, который, фыркнув, подошел сзади и ткнул носом Луциана в спину: - Подвинься, место и мне найдется... Грозный рык Варольфа разрезал ночь, как удар грома. Никаких слов не потребовалось - приказ был ясен. Миртос, понуро опустив хвост, отошел, мысленно посылая вожаку всевозможные оскорбления. "Старый бурый медведь," - думал он, устраиваясь поодаль, - "Как будто я хотел его обидеть..." Луциан, зажатый между двумя могучими телами, впервые за долгое время почувствовал себя... защищенным. Его дыхание выровнялось, мышцы расслабились, и даже боль от ран казалась менее острой. Лунная ночь окутала лес серебристым покрывалом, когда Миртос, не в силах усидеть на месте, решил вновь попытать счастья. Крадучись, словно заяц на охоте, он приблизился к спящим, но в темноте не рассчитал шаг и всей тяжестью наступил на величественный хвост вожака. Варольф проснулся мгновенно, как будто и не спал вовсе. Его золотые глаза вспыхнули в темноте, а могучие клыки обнажились в грозном оскале. Миртос замер, понимая, что между его горлом и смертью сейчас лишь тонкая нить самообладания вожака. — Прости, вождь... — прошептал он, прижимая уши. — Я лишь хотел... Юноше у дерева холодно. Он дрожит во сне. Варольф тяжело вздохнул, и его дыхание оставило в воздухе серебристый след. Без лишних слов он осторожно потянул спящего Луциана от холодного ствола. Его движения, обычно такие резкие и мощные, сейчас были удивительно точными и бережными. Миртос тут же лег, подставив свой бок вместо подушки. Варольф устроил юношу так, чтобы его голова покоилась на мягкой волчьей шерсти, а сам расположился рядом, создавая живой щит от ночного холода. Виндора, словно тень, переместилась ближе, завершая защитный круг. Луциан во сне протянул руку, и его пальцы бессознательно впились в шерсть сначала Миртоса, затем Виндоры, наконец коснулись могучей гривы Варольфа. Удивительно, но эти робкие прикосновения не вызвали у вожака привычного раздражения. Напротив, в груди что-то странно дрогнуло. — Спать, — тихо рыкнул он, но в голосе уже не было прежней суровости. — Все спят. Лес вокруг затаил дыхание. Даже ветер стих, будто боясь нарушить эту необычную идиллию. Где-то высоко в небе мерцали звезды, безмолвные свидетели того, как в эту ночь в стае появилось нечто новое — не просто терпимость к чужаку, а начало чего-то большего. Начало семьи. А Миртос, чувствуя тепло юноши у своего бока, впервые за долгое время подумал, что быть подушкой — не такая уж плохая участь. Главное — чтобы Варольф об этом не узнал. Первые лучи солнца, словно золотые нити, пробивались сквозь листву, лаская лицо Луциана. Он открыл глаза, ощущая странную тяжесть в груди. Память услужливо подсказывала те ночные мгновения, когда его согревали тела вожака и его спутницы - тепло, которого он так долго был лишен. Но теперь, в холодном свете утра, на юношу навалились страх и сомнения. Он попытался подняться, но ноги будто налились свинцом, отказываясь повиноваться. Варольф, чей сон был чутким, как у всех вождей, мгновенно проснулся, почувствовав тревогу. Его золотые глаза, еще мутные от сна, устремились на юношу: — Ты в порядке, юнец? — Да... вожак, — прошептал Луциан, но его голос дрожал. Варольф поднялся во весь свой исполинский рост и медленно приблизился. Его мощная морда склонилась к лицу юноши, ноздри трепетали, впитывая запах страха, который витал вокруг Луциана густым облаком. — От тебя пахнет страхом, — прорычал он. — Говори, чего ты боишься? Луциан опустил глаза: — Что я подведу стаю... Варольф неожиданно лег, устроившись рядом, но его взгляд оставался пристальным и не позволял уклоняться от ответа. — Я новичок во всем, — продолжил юноша, сжимая кулаки. — Если я стану плохим... и если мне это понравится... Я потеряю то тепло, что дала мне стая... Воздух вокруг них словно застыл. Варольф глубоко вдохнул, ощущая правду в этих словах. Его хвост медленно взметнулся и опустился, как бы отмеряя время для раздумий. — Ты еще слишком юн, Луциан, чтобы думать о таких вещах, — наконец произнес вожак, и в его голосе впервые прозвучало что-то, напоминающее отеческую заботу. — Ты не видел настоящей жестокости мира... не испорчен ею. Он помолчал, выбирая слова: — Тьма привлекает тем, что сулит свободу от всех ограничений. Но за каждым таким выбором следует расплата — потеря того, что действительно дорого. Люди часто забывают об этом... и платят свободой, жизнями близких, собственной душой. Варольф поднял голову, и его глаза встретились с глазами юноши: — Со временем ты сам увидишь, как легко переступить грань... и как трудно вернуться обратно. Ложь часто носит маску правды, и отличить одно от другого — величайшая мудрость. Где-то в лесу запела ранняя птица, будто подчеркивая его слова. Луциан почувствовал, как какая-то тяжесть спадает с его сердца. Пусть будущее оставалось неясным, но сейчас, в этот миг, он не был одинок. Золотистые лучи восходящего солнца заиграли на шерсти Варольфа, когда он величественно потянулся и поднялся на мощные лапы. Его движение стало сигналом для всей стаи - один за другим волки встряхивались и поднимались, готовясь к новому дню. Лишь Миртос продолжал мирно посапывать, свернувшись в уютный клубок, его зелёная шерсть вздымалась в такт ровному дыханию. Луциан, уже научившийся читать настроение вожака по малейшим признакам, осторожно приблизился к спящему: — Миртос, нам пора... — прошептал он, бережно тронув волка за плечо. Ответом было лишь недовольное ворчание. Миртос ещё крепче прижал морду к лапам, всем видом показывая, что предпочел бы отправить назойливого юнца прямиком в пасть к Мордреду, чем прерывать свой сладкий сон. Варольф, наблюдавший эту сцену, фыркнул и решил не церемониться. Молниеносным движением он впился зубами в кончик уха Миртоса. — Ай! Вожак, за что?! — взвизгнул Миртос, подскакивая как ошпаренный. Его изумрудные глаза, ещё мутные от сна, широко раскрылись от неожиданности и обиды. Варольф стоял перед ним во всей своей грозной красе, золотые глаза сверкали холодным огнём: — За всё хорошее, — прорычал он, и в его голосе звучала стальная твердость. — Миртос, ты волк, а не придворный шут. Где твоя мудрость, которая должна направлять юных? Где твоя выносливость, достойная старшего в стае? Ты расслабился, как щенок после сытного ужина. Миртос прижал уши, его обычно озорной взгляд стал виноватым: — Вожак, я не хотел... — начал он, но Варольф уже повернулся, его мощный хвост взметнулся в воздухе, словно знамя, призывающее к порядку. — "Не хотел" не освобождает от ответственности, — бросил вожак через плечо. — Сегодня ты идёшь замыкающим. И пусть каждый твой шаг напоминает тебе о долге. Луциан, наблюдавший эту сцену, невольно улыбнулся. В этих строгих, но справедливых словах он увидел не просто гнев вожака, а заботу о каждом члене стаи. Даже о таком озорнике, как Миртос. А сам Миртос, потирая укушенное ухо, уже строил планы, как отыграется на юнце за своё утреннее унижение. Но в глубине души он знал - Варольф прав. В этом лесу расслабляться нельзя никогда.