Часть 12

Следующий день был душным, несмотря на то, что за окнами моросил дождь. Дом будто сжимался, стены становились теснее, воздух — тяжелее, как если бы сам дом знал: здесь нельзя дышать свободно. Я проснулась от щелчка. Кто-то открыл ставни. Без стука. — Время завтракать, — произнёс голос матери. Ни "доброе утро", ни "как спалось". Только указание. --- — Я хочу прогуляться после завтрака, — сказала я, отложив вилку. Тишина. Мама отложила чашку. Клайв медленно посмотрел на меня, будто расслышал не то. — На улицу? — переспросила она. — Да. Просто пройтись. Подышать. Я не была на свежем воздухе с тех пор, как приехала. — Зачем тебе это? — Потому что я человек. А не мебель в вашем коридоре, — сорвалось с меня. Мать посмотрела на меня, как на ржавое пятно на мантии — холодно, с раздражением. — Ты не выйдешь. И ты прекрасно знаешь, почему. Улица — это хаос. Опасность. Беспокойство. А у тебя и так достаточно проблем с дисциплиной. — Я просто прошу пройтись. — Ты снова споришь, — процедила она сквозь зубы. — Сначала письма. Теперь — улица. Что дальше? Ты начнёшь сама решать, как тебе жить? — Я уже это решаю, — спокойно ответила я. — Просто вы не хотите этого видеть. Клайв шумно положил газету, поджал губы: — Адара, не нужно спорить. Твоя мама старается создать порядок. Она права. Дочь, подростки порой не понимают, что... — Не называй меня дочерью, — отрезала я. — Ты мне не отец. И в этот момент наступила тишина. Она была густая. Вязкая. Напряжённая, как натянутая струна. И вдруг — щелчок. Не от посуды. Не от часов. Пощёчина. Она ударила меня. Остро. Холодно. Быстро. Ладонь вспыхнула на моей щеке, как клеймо. Я осталась стоять. Молча. Не потому что не хотела ответить — потому что не верила. Потому что в груди — будто что-то замерло. — Никогда. Никогда не смей так говорить, — произнесла она. — Он для тебя — папа. И если ты собираешься продолжать вести себя как неблагодарная, высокомерная девчонка, ты узнаешь, что значит быть по-настоящему одна. Я смотрела на неё, не дыша. Клайв, казалось, хотел что-то сказать. Но промолчал. Только откинулся в кресле. И это молчание было громче любого слова. --- Я ушла в свою комнату. Тихо закрыла дверь. Села на пол, обняв колени. Щека горела. Снаружи — от удара, внутри — от унижения. В доме, где даже окна не открываются просто так. Где слова — это оружие, а шаг в сторону — преступление. Где от тебя требуют подчинения, называя это заботой. "Папа", сказала она. Нет. Он — не отец. А она… Она — не мать. Не в том, что это слово должно значить. --- Позже, когда стих дождь, я открыла блокнот. Долго не могла начать. Потом всё-таки написала: «Есть дом, где тебя кормят — но ты голоден. Где говорят “любим”, но в голосе — сталь. Где приказывают — называй. Отец. Мать. Семья. Но ни одно из этих слов не звучит правдой. Она ударила меня. Не потому что я грубая. А потому что — не сломалась. Я не сгорю. Я буду — пеплом, из которого потом стану собой. Только не в этом доме. Не при этих людях.» На полях — впервые за долгое время — не звезда. А трещина. Тонкая. Чёрная. Чернила дрогнули, как будто им тоже было больно. А внизу — тихо, как клятва: "Я выйду. Даже если придётся пройти сквозь стены."

***

Лето прошло, как в затяжном сне, где всё глушит тишина. Не тёплая — гнетущая. Мать продолжала выстраивать меня под линейку: распорядок, тон, поведение. Каждый день — как под прозрачной клеткой: нельзя выйти, нельзя написать, нельзя быть собой. Клайв вежливо молчал, а мама — смотрела сквозь. Иногда я разговаривала с совой, просто чтобы не забыть, как звучит голос. Я писала в блокнот, много. Спрятала письма, которые так и не отправила. Считала дни. И вот, однажды ночью — свет. Шум. Что-то глухо ударилось о подоконник, и я, вжавшись в стену, подбежала к окну. А там — машина. Летающая машина. Старая "Форд Англия", парит прямо у дома. А за рулём — Рон, с круглыми глазами. На пассажирском сиденье — Гарри, с растрёпанными волосами. А сверху высунулись два рыжих силуэта, знакомо ухмыляясь: — Подруга, пора спасать тебя из крепости! — Фред? Джордж?! — я едва не засмеялась от шока и облегчения. — Вещи хватай! Блокнот, сову — всё важное! — Остальное — потом, если что, вернёмся и проклянём! Я успела схватить чемодан, пергаменты, Флэша в клетке и сунуть под мышку блокнот. Сердце стучало, как перед полётом. Окно — распахнуто. Руки Фреда — протянуты. И я — шагнула. В ту ночь я летела. Не просто в машине. Я летела — домой.

***

Сквозь облака, сквозь тёмное небо, сквозь порывистый ветер и дрожащий от старости кузов машины мы наконец увидели огоньки. Маленькие, тёплые, разбросанные, будто кто-то неаккуратно расставил свечи по полю. — Нора, — сказал Рон, гордо выпрямившись. — Дом сладкий дом! — воскликнул Джордж. — Сейчас будет не сладко, — пробормотал Гарри, вглядываясь вперёд. — Всё нормально, — сказал Фред и обернулся ко мне. — Если мы не умрём прямо сейчас — ты ещё успеешь попробовать мамины пироги. Мы пошли на снижение. Стук, скрежет — и "Форд" плюхнулся в саду между курятником и тыквенной грядкой. Клетка с совой качнулась, чемодан скатился мне на ноги, Фред удержал меня за локоть. — Выходим, пока не взорвались, — сказал он и подмигнул. Только мы успели вылезти, как дверь распахнулась. — ФРЕД! ДЖОРДЖ! РОН! Голос миссис Уизли разнёсся по огороду, как боевой сигнал. На крыльце стояла она — в ночной накидке, с растрёпанными волосами, но с таким выражением лица, от которого бы пятился даже Снэйп. — Где вы были?! На чём вы летели?! Почему я узнаю, что мои дети украли машину у собственного отца?! И ЭТО — СРЕДИ НОЧИ?! — Доброе утро, мама, — бодро сказал Джордж. — Ты выглядишь великолепно. — Не меняй тему! Ты, ты и ты! — она тыкала пальцем, поочерёдно в Рона, Джорджа и Фреда. — Я вас спрашиваю — это по-твоему, нормально, Фредрик Уизли?! Лететь на разваливающейся машине, ещё и С ДЕВОЧКОЙ?! Она только сейчас заметила меня. — О, Мерлин милосердный… Адара, милая, ты... всё в порядке? Я кивнула, растерянно. Щёки горели от смущения. А она вдруг… изменилась. Голос стал мягче, заботливее. Она спустилась с крыльца и подошла ко мне. — Ты вся дрожишь... Зайди в дом. Сейчас мы тебя напоим чаем, накормим. Потом поговорим с этими безумцами, — и бросила такой взгляд на сыновей, что Джордж спрятался за Фреда. — Мы спасали её! Это было благородно! — воскликнул Рон. — Это было безрассудно! — рявкнула миссис Уизли. — А теперь марш в дом! ВСЕ! --- Нора была тёплой. Пахло пирогами, специями, немного дымом. Я села на краешек дивана, а миссис Уизли принесла одеяло и чашку чая с мёдом. Она ничего не говорила, просто положила руку мне на плечо. И в этом касании было больше заботы, чем за всё лето — от матери, которая называла меня "дочерью". А Фред, проходя мимо, шепнул: — Я же говорил, она сначала кричит. Потом — кормит. Потом — обнимает. Добро пожаловать домой, Блэк. "Домой" – повторила про себя Адара

***

Лето в Норе оказалось не просто другим — оно было как жизнь из другого мира. Здесь всё скрипело, шумело, жужжало, но дышало настоящим. Полы поднимались и оседали от шагов, чайник свистел как капризный гном, а часы на стене действительно показывали, где находится каждый из членов семьи. Я просыпалась не от приказов, а от запаха — тёплых пирожков, яиц с беконом или клубничного варенья. Миссис Уизли носилась по дому, ругаясь на носки, котёл и близнецов, которые опять что-то взорвали. А мистер Уизли с искренним любопытством расспрашивал Гарри о том, как именно устроены маггловские микроволновки. И каждый вечер — смех. Смеялись все. Особенно — мы с близнецами. --- — Эй, Адара, — сказал Фред однажды, когда мы сидели в саду. — Как думаешь, если мы подложим Рону в постель жвачку для языка, он будет всю ночь храпеть на старо-французском? — Он не заметит разницы, — усмехнулась я. — Он и так бормочет ерунду, когда спит. — А ты откуда знаешь, как он спит? — Джордж сделал театрально удивлённое лицо. — Потому что я спала в комнате по соседству. И слышала, как он однажды во сне просил Гермиону… передать соль. — Романтично, — хмыкнул Фред. — Надо запомнить. — «Гермиона, м-м, передай соль… и книгу… и домашку по зельям, ммм...» — с пародией на голос Рона добавил Джордж, хватаясь за живот. Я прыснула от смеха. — Или помните, как он вцепился в коржик с изюмом, думая, что это шоколадный? – Близнецы засмеялись, привлекая внимание Рона. Рон, заметив, что мы шепчемся и смеёмся, подозрительно прищурился: — Вы опять надо мной издеваетесь, да? — Мы? Что ты! — Фред поднял руки. — Мы любим тебя, Рон. — Обожа-а-а-ем, — протянула я, делая невинные глаза. — Как родного кролика, — добавил Джордж. — Такого, знаете, слегка туповатого, но милого. Рон закатил глаза и, бурча что-то про «предательство», ушёл на кухню. — Знаешь, — сказал Фред, кивая ему вслед, — он всегда так. Сначала злится, а потом съедает все печенья и прощает. — Потому что печенье в Норе — как и мы, — добавил Джордж. — Неприлично вкусное. --- Вечерами мы лежали в саду, смотрели на звёзды и говорили обо всём: о Хогвартсе, шалостях, будущих проделках и... просто молчали. Но молчание это — было тёплым. И впервые за долгое время я чувствовала, как всё внутри... оттаивает. «Иногда семья — это не кровь. Это: ты смеёшься так, что болит живот. Это: тебе не нужно объяснять, почему ты не хочешь возвращаться домой. Это: Рон злится, но делится последним пирожком. Это — когда твой смех звучит свободно. Это — Нора.»

***

Ночь в Норе была совсем иной, чем в доме матери. Там — звенящая тишина, в которой слышно только, как сердце стучит от тревоги. Здесь — тишина живая: шуршание сов, лёгкий плеск ручья внизу, уставшее посапывание гномов в кустах. Я вышла на крыльцо босиком. Деревянные доски были прохладными, некрашеными. Вздохнула — и будто впервые за долгое время вдохнула по-настоящему. Луна висела низко, на небе рассыпались звёзды. Я вскинула голову. Одна из них — будто дрожала. Как будто ей было страшно, но она всё равно светила. — Не спится? — раздалось тихо сзади. Я обернулась. Фред стоял в дверях, растрёпанный, в старой футболке и с одеялом, которое он тащил за собой, как плащ. Он встал рядом. Некоторое время мы молчали. — Просто захотела... воздуха, — сказала я. — Воздуха, звёзд и свободы, — кивнул он. — Я знаю это состояние. Я усмехнулась — устало. — Ты ведь не просто так. — Он посмотрел вбок, не давя. — Это что-то не из "сейчас". Это что-то, что ты всё лето не говорила. Я не отвечала сразу. Потом выдохнула: — Она меня ударила. Он замер. Ветер тронул листву, и она шепнула — будто сама не верила услышанному. — Кто? — Мама, — тихо. Фред откинул голову назад, смотря в небо. Долго молчал. Потом сказал: — Я знал, что у тебя там... хреново. Но не думал, что настолько. — Она хотела, чтобы я называла Клайва «папой». Я сжала кулаки. — Запирала. Запрещала писать. Сказала, что вы — предатели крови. Что я должна забыть всё, что было. — И когда я не согласилась... она ударила. Фред не перебивал. Он просто сидел рядом. Не задавал вопросов. Не кидался словами вроде «я убью её» — и от этого было легче. — Она сказала, что я стану такой же, как отец. Одинокой. Потерянной. Я резко выдохнула. — А знаешь, что самое страшное? Он посмотрел на меня. — В какой-то момент я поверила. Подумала, что, может, я и правда — ошибка. Молчание. И вдруг его рука — осторожно, как будто спрашивая разрешение — легла на мою. — Ты не ошибка, Блэк. Он говорил медленно, чётко. — Ты — самая упрямая, смелая, ехидная, светлая звезда, которую я знаю. — Я не светлая, — прошептала я. — Тогда ты — ночная. Он сжал мою ладонь чуть крепче. — Но всё равно — светишь. Я не ответила. Просто сжала его руку в ответ. Так мы и сидели. Под луной. Молча. Плечом к плечу. --- Позже, в блокноте: «Некоторые руки — не пугают, даже если ты уже привыкла ждать пощёчины. Некоторые слова — лечат, даже если ты не просила. А в чьей-то тишине — ты вдруг начинаешь слышать себя. И звёзды… Они светят даже тем, кто почти разучился верить в небо.» На полях — не звёздочка. Комета. С хвостом, как огненный след. И рядом: F.