Часть 15

В доме стало… тише. Но не той мягкой, уютной тишиной, в которую хочется завернуться. А странной, давящей. Как будто кто-то заткнул все окна плотной тканью и спрятал воздух. Газеты теперь не приходят. Сова, которая обычно приносила «Пророк», исчезла. Отец — Клайв — сказал, что подписку отменили. Мама не прокомментировала. Просто мельком посмотрела — и отвернулась. Я почувствовала это сразу. Что-то изменилось. Словно в воздухе повисло напряжение — как перед грозой. — Почему вы не даёте мне читать газеты? — спросила я однажды за завтраком. Клайв даже не поднял глаз от тарелки. — Потому что там — грязь. Паника и ложь. — Но я всегда читала «Пророк». С первого курса. Почему вдруг — теперь нет? — Потому что тебе это ни к чему. Он произнёс это твёрдо, отчеканено. Как приговор. Я сжала вилку. — А может, вы просто боитесь, что я что-то увижу? — О чём ты говоришь? — впервые встряла мать. Голос холодный. Предупреждающий. Я подняла на неё глаза. — О том, что от меня что-то скрывают. — Не драматизируй, Адара. Ты слишком часто перечишь. Ты не дома, а на летних каникулах. Мы не обязаны терпеть твои сцены. «Не дома.» Значит, это место — не мой дом. Значит, и я тут — никто. --- День за днём я пыталась выяснить правду. Слышала, как Клайв шепчется с матерью в библиотеке, запираясь на замок. Иногда ловила обрывки слов: «опасно», «поиски», «Газеты… нельзя». А потом — имя. Сириус. Он был во сне. В голосах в коридорах Хогвартса. В тенях. В недосказанном. А потом — вечером, когда я вошла в холл слишком тихо — я увидела, как Клайв быстро складывал газеты в ящик стола и защёлкивал замок. — Что ты прячешь? — спросила я прямо. — Ничего, что тебя касается. — Это он, да? — я шагнула ближе. — Сириус. Он сбежал. Он что-то сделал? Он поднялся. Высокий, хищный, уверенный. — С ним покончено. Этот человек… больше не существует. Для всех, и особенно — для тебя. Я не отступила. — Вы не можете просто взять и вычеркнуть мне отца. — Он не отец тебе, Адара. Он — предатель. Убийца. Безумец. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. — И всё равно… он мой. Он часть меня. И что бы вы ни говорили, я имею право знать правду. Он шагнул ближе. Вплотную. Мама вошла в комнату в этот момент. Остановилась. Посмотрела на нас. И холодно произнесла: — Адара, в своей комнате ты найдёшь вышивку. Сегодня ты сидишь и заканчиваешь её. Без писем. Без улицы. Без вопросов. Я хотела что-то сказать. Но внутри меня закипала такая ярость, такая оглушающая волна гнева, что я знала — если скажу хоть слово, не остановлюсь. --- Я провела день у окна. Вышивку не тронула. Смотрела на сад, где когда-то мне разрешали гулять. Теперь — ни шагу. Ни шороха. Я знаю, что где-то — Фред и Джордж. Что где-то — мой Хогвартс. Что где-то — правда. И я найду её. Даже если придётся идти в одиночку. Даже если они прячут каждое слово.

***

День был жарким. Летний, ленивый и вязкий, как патока. В доме стояла тишина — такая плотная, будто кто-то наложил на всё заклинание "тишины, подчинения и безысходности". Я сидела в своей комнате. Вышивка снова валялась на подоконнике, начатая и заброшенная. В стежках не было ни радости, ни смысла — только навязанная необходимость. Как и всё этим летом. На письменном столе лежал дневник, в котором я уже не писала: страницы будто обжигали. Каждый раз, как бралась за перо, казалось — кто-то следит. Стук в окно. Я дёрнулась, подскочила. Сова. На фоне безвестного лета — это был почти удар грома. Быстро распахнула окно. Птица ворвалась внутрь, встряхнулась, скинула письмо и небольшую завёрнутую в пергамент фотографию, и тут же вылетела обратно. Я узнала почерк сразу. Фред. Кривоватый, озорной, с росчерками, как будто писал в спешке, а потом нарочно не стал исправлять. --- Ада, Мы в Египте. ДА. Мы уехали. Представляешь? Билл работает в Гринготтсе, таскает по древним гробницам проклятые амулеты, а мы таскаем по рынкам Джорджа. Он уже дважды чуть не продал меня за ожерелье из клыков чего-то неприличного. Смотри фото — это мы вчера у гробницы с мумией. Джинни сделала. Надеюсь, ты жива, не вышиваешь портрет Клайва и не лишилась чувства юмора. Хотя последнее — самое страшное. Мы скучаем. Очень. И да, ты всё ещё часть нашей банды. Даже если не можешь писать. Даже если они прячут твои чернила. Даже если ты сидишь в комнате, как затворник. Мы рядом. Вот. На фотографии — вон там справа. Видишь мои уши? А теперь знай — мы тебя не забыли. И не забудем. С любовью, — Ф. (и Дж. — но он занят мумией) --- Я дрожащими руками развернула фотографию. На фоне жёлтого, выжженного солнцем камня стояли Фред, Джордж, Джинни, Билл и Перси. Фред махал рукой и широко улыбался. Джордж подмигивал. Джинни — серьёзная, но уже не такая бледная, как в лазарете. У них за спиной — гробница с иероглифами, и какие-то смешные верблюды на заднем плане. Я провела пальцем по краю фотографии. Она чуть шуршала под кожей. И сердце сжалось. Они помнят. Я прижала фото к груди и села на кровать. И впервые за всё лето мне не хотелось кричать. Просто… сидеть. И чувствовать, что где-то под этим же небом, хоть и очень далеко, кто-то думает обо мне. И ждёт.

***

Вечер окутал особняк мягким, липким сумраком. Сад за окном дышал духотой — даже листья казались вялыми. В доме, как всегда, витало что-то неуловимо чужое: запах дорогих духов, полированное дерево, глухое эхо шагов по мрамору. И — гнетущее ощущение, что я снова пешка в чьей-то идеально рассчитанной партии. — Сегодня вечером ты идёшь с нами, — сказала мама, даже не поднимая глаз от зеркала. Она поправляла свои серёжки, и её голос звучал, как сталь под шёлком. — Куда? — спросила я. — На ужин. К семье Дэвиса. У них сын, Мэтью. Ему тоже пятнадцать. Хорошо воспитан. Отлично учится. Отец — заместитель в Департаменте международного магического сотрудничества. Они — достойные люди. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. — И что? — И ты познакомишься с ним. Ты ведь не будешь упрямиться, правда? Я молчала. Люси повернулась ко мне. На ней было строгое, тёмно-зелёное платье, волосы гладко уложены, губы выкрашены в глубокий винный оттенок. Она выглядела как вырезанная из глянца статуя. И смотрела на меня так, будто я — не дочь, а объект, который нужно отшлифовать, выставить, удачно пристроить. — Я надеюсь, ты не собираешься явиться в этих… — она кивнула на мои штаны и мятую футболку. — Ты же говорила, мне нельзя выходить. — Сегодня можно. Потому что ты должна произвести впечатление. Платье лежит на кровати. Я выбрала его сама. Сядь нормально, выпрямись. И запомни — ты будешь вежливой. Сдержанной. Женственной. Не вздумай говорить о Хогвартсе, о розыгрышах и, упаси Мерлин, об Уизли. Я чуть заметно дёрнулась при последнем слове, но промолчала. — Ты не маленькая, Адара. Пора думать о будущем. И если ты не хочешь быть обузой, как твой отец… — Она осеклась, как будто случайно выскользнуло. Но взгляд её стал холоднее. Мой отец… Сириус Блэк. Беглец. Предатель. Убийца — по их словам. Тот, чьё имя в этом доме теперь не произносится. — Ясно, — тихо сказала я. — Ты нашла мне "партию"? — Я пытаюсь сделать твою жизнь нормальной. А если тебе неприятно, что кто-то хочет тебе добра — подумай, почему. --- Платье оказалось кремовым, с узким лифом и длинной юбкой. Я чувствовала себя в нём как кукла на витрине. На ужине всё было глянцевым и холодным — сверкающий стол, цветы, магические свечи в воздухе, щебет дам и тяжеловесные темы мужчин. --- Платье, выбранное ею, было кремовым и странно тесным, как будто ткань сама требовала держаться ровно. Волосы — заплетены в строгую косу, лицо — без привычных штрихов чернил, улыбок, жизни. Я чувствовала себя чужой в своей же коже. Званый ужин проходил в доме с огромными окнами и хрустальными люстрами. За столом — взрослые, из тех, кто улыбается только уголками губ. Воздух пах дорогими духами и напряжением. Я сидела рядом с Мэттом, не зная, чего ожидать. Он оказался… совсем не тем, кого я себе представляла. Темноволосый, с искренним взглядом, в мантии с аккуратной вышивкой герба своей семьи. Он первым поздоровался. Голос — спокойный, но не высокомерный. — Мне говорили, что ты учишься в Хогвартсе? — спросил он. — Да. Перехожу на пятый курс. Гриффиндор, — отозвалась я сдержанно. — Круто. Я — на Когтевране, кстати. Тоже пятый курс с осени. Хочешь, угадаю? Ты не любишь подобные ужины? Я удивлённо подняла бровь. — А ты любишь? — спросила я. — Моя мама заставила надеть мантию с гербом семьи. — Он наклонился и прошептал: — Она щекочет. Могу поклясться, что в ней магия. На удушье. Я прыснула со смеху, прикрыв рот рукой. Он повернулся ко мне с искренним интересом: — Ты не такая, как я ожидал. Ты… как будто сбежала бы отсюда, если могла. — Я бы сбежала на летающей машине, — прошептала я. — Как мои друзья этим летом. Близнецы Уизли. Знаешь их? — Фред и Джордж? Конечно. Они кидали в меня пирог на перемене. Три года назад. До сих пор считаю это самым весёлым моментом в своей жизни. Я рассмеялась громче. — Ты в порядке, — честно сказала я, с облегчением. — А я боялась, что ты будешь... ну, как Клайв. — Кто это? — Мой отчим. Он скучнее, чем учебник по законам трансфигурации. Мэтт хмыкнул. — Если мы оба переживём этот вечер — может, на следующем ужине сбежим вместе? Я кивнула. На миг всё стало легче. Не хорошо — но легче. Я посмотрела на Люси — и, к своему удивлению, увидела, как она чуть приподняла бровь, оценивая. Не строго. Скорее — удивлённо. Возможно, она ожидала, что я буду молчать и злиться. А я— улыбалась. И, что ещё удивительнее — не притворялась.

***

Прошла неделя с того самого ужина. Адара всё ещё иногда мысленно прокручивала их разговор — короткие шутки, искренний смех, те взгляды, от которых было… немного не по себе, но по-хорошему. Тревожно. И странно приятно. Она не ожидала, что Мэттью напишет. И всё-таки, когда сова постучала в окно её комнаты — сердце ёкнуло. Письмо было сложено аккуратно, бумага чуть шершавая, чернила темно-синие, почерк — уверенный, но не слишком строгий. --- "Привет. Ты, наверное, удивишься, что я пишу — я бы тоже удивился, если бы был на твоём месте. Но тот вечер был, наверное, самым живым из всех, что у меня были этим летом. Я вообще не думал, что кто-то из нас сможет смеяться при таких обстоятельствах. Ты… ну, ты оказалась другой. Настоящей. Я не знаю, бывает ли это с тобой часто, но у меня было странное чувство — будто мы на одной волне, даже если молчим. Если тебе будет не слишком скучно — напиши. Или не пиши. Я всё пойму. Но мне было бы приятно узнать, что я тебе не совсем безразличен." М. --- Адара держала письмо в руках, не двигаясь. Сердце стучало слишком громко. «Настоящей». Впервые за лето она почувствовала, что кто-то смотрел на неё — и видел, а не выискивал ошибки. Не сравнивал, не учил. Просто… принимал. Ей даже не пришлось искать чернила. Они уже были под подушкой, как будто кто-то изнутри знал, что она напишет. Рука дрожала, когда она принялась за ответ. --- "Мэтт, Ты прав — я удивилась. Но не в плохом смысле. Мне тоже показалось, что тот вечер был настоящим. Ты оказался не тем, кого мне навязали — ты стал тем, кого я… не ожидала найти. Мне нечасто хочется писать людям. Особенно тем, кто «из правильных семей». Но с тобой было легко. Так легко, что это даже испугало. Я не умею говорить такие вещи красиво — но ты мне понравился. Пожалуйста, никому об этом не рассказывай — особенно Фреду. Он задохнётся от смеха." А. --- Письмо она не сразу отдала сове. Ещё долго сидела у окна, сжимая его в руках, смотрела, как за окном садится солнце. Она всё ещё не знала, к чему приведёт это общение. Но впервые с начала лета ей хотелось ждать завтрашнего дня.

***

— Постарайся не ерзать. И держи спину ровно, Адара, — сказала Люси, поправляя мантию на её плече. Адара только молча кивнула, хотя внутри у неё всё сжималось. Второй ужин за две недели. Те же лица, те же холодные взгляды, те же фразы: «Как вы выросли», «Ваша мать должна вами гордиться», «Вы знакомы с мистером Ноттом? Его сын — перспективный молодой человек...» Но в этот раз было иначе. Мэтт тоже пришёл. В темно-синем, без галстука, с лёгкой улыбкой в уголках губ. Он заметил её почти сразу — и, едва дождался, пока взрослые углубились в беседу, наклонился к ней и прошептал: — Если ты всё ещё хочешь сбежать — я знаю путь. Она не ответила. Только сжала губы, чтобы не улыбнуться. Через несколько минут — будто случайно — они оба встали под предлогом «выпить воды», и вышли из зала. На первом этаже за кухней — боковая дверь. Мэтт провёл её через коридоры, где пахло пыльными коврами, потом вниз по лестнице, и наконец — в сад. На улице был тёплый, тихий вечер. Над головой рассыпались звёзды, кусты источали сладкий, чуть терпкий аромат. Фонари вдоль дорожки светились мягко, будто тоже не хотели мешать. — Ты всегда знаешь, как сбежать? — спросила Адара, когда они остановились у фонтана. — Всегда. Особенно от скучных людей, — улыбнулся он. — Хотя ты, кажется, неплохо справляешься с ними. Та твоя улыбка за столом — гениальна. Ты словно говоришь: «Я здесь, но только телом». Она хмыкнула. — Я так и говорю. Просто без звука. Они сели на камень у основания фонтана. Вода струилась, отражая серебро луны. Между ними возникла лёгкая тишина — не неловкая, а почти уютная. — Ты знала, что у тебя глаза цвета ночного озера, от которого отражаются звёзды? — спросил он вдруг. Адара нахмурилась, смутилась и уставилась на фонарь. — Это ты сейчас комплимент делаешь, или у тебя романтический приступ? Мэтт рассмеялся. — Скорее второе. Но если хочешь, могу пересказать это как научное наблюдение. — Про озеро? — Про реакцию твоих щёк на необычные ужины и свободный воздух. Она покраснела ещё больше и уткнулась в колени, смеясь. — Ты невозможен. — Но тебе со мной не скучно, да? — Он посмотрел прямо в её глаза, спокойно, но с тем тёплым огоньком, от которого Адаре хотелось либо спрятаться, либо... остаться. — Нет. Не скучно. — Она тоже посмотрела ему в глаза. — Наоборот. — Тогда, может быть... — Мэтт замолчал. — Когда мы оба будем в Хогвартсе... увидимся не только в коридорах? Адара опустила взгляд, почувствовав, как внутри что-то очень хрупкое и важное замирает. — Может быть, — тихо сказала она. — Но только если ты не будешь щекотать меня вопросами про цвет глаз. — Договорились, — прошептал он. — Тогда я просто буду их запоминать. Они вернулись незаметно. И никто, кроме садовых сов и пары ночных мотыльков, не знал, что в эту ночь кто-то впервые не чувствовал себя пленником фамилии, а кто-то — впервые кому-то понравился по-настоящему.

***

Вечера в доме Дэвисов были как из старинной гравюры: холодные свечи в высоких подсвечниках, белые скатерти без единой складки, закуски, которые выглядели как предметы искусства, а не еда. Всё было выверено, сдержанно, абсолютно правильным — в том самом смысле, в котором это слово любила употреблять Люси. Адаре хотелось выть от этого «правильного». — Плечи. Выпрями. — Люси склонилась к ней перед тем, как они вошли в дом. — Ты представительница старинной чистокровной линии. Пусть это будет заметно до последней пряди волос. Адара кивнула. Волосы были, как всегда, аккуратно уложены — угольно-чёрные, блестящие в свете фонарей. Взгляд холодный, как мрамор, голубой и прозрачный. Она натянула на лицо маску безупречной молчаливости, и они вошли в холл, где воздух пах лавандой и светлой ложью. Семья Дэвисов встречала гостей с холодной вежливостью, улыбаясь так, будто каждый гость был вазой на полке: красивой, хрупкой, но непременно — бесполезной. Мэтт стоял чуть поодаль, в тёмно-зелёной мантии с серебряной вышивкой. Он поймал её взгляд и чуть склонил голову, приветствуя. Не с ухмылкой, не с насмешкой — с лёгкой, почти дружеской теплотой. Это было неожиданно приятно. --- — Мы так рады видеть вас снова, Люси, — пропела леди Дэвис за ужином, кладя нож на край тарелки так, будто дирижировала оркестром. — И мы, конечно, безмерно рады, что юная Адара наконец начала общаться с… подходящими людьми. Адара ничего не сказала. Она уже научилась — правильный ответ: лёгкая улыбка, взгляд в бок, кивок. Как будто ты тут, но внутри тебя нет. Мэтт сидел напротив. Скучающий, чуть ироничный взгляд, как у того, кто уже прочёл сценарий, но всё ещё вынужден участвовать в спектакле. И именно он спас её от полного оцепенения, когда, в самый разгар десерта, он незаметно наклонился и прошептал: — Если ты не сбежишь со мной через двадцать минут — я съем своего дядю. Он опять расскажет про «настоящее чистокровное достоинство», и я начну кидаться вилками. Она чуть не рассмеялась. Сдержалась, куснув щёку изнутри, но уголки губ всё же предательски дрогнули. Люси посмотрела на неё с одобрением, решив, что дочь восхищена обществом. --- Они действительно сбежали. Прямо посреди третьего раунда чая, пока гости обсуждали реставрацию портрета какого-то предка. Мэтт вытащил её за руку, прошептав в ухо: — Туда, где нет ни единого слова «приличие». Сад Дэвисов был безупречен: гравийные дорожки, аккуратно подстриженные живые изгороди, фонари с мягким золотистым светом. Они шли молча, пока не оказались под старым вязом, где свет почти не доставал. — Здесь можно говорить настоящим голосом, — сказал он. — А если я давно не помню, каков он? — спросила Адара и присела на скамью. Он сел рядом. Близко, но не навязчиво. — Ты говорила им сегодня весь вечер. Просто они не умеют его слышать. А я… кажется, начинаю. Небо над садом было исчерчено ветвями, звёзды выглядывали между ними, будто наблюдали. Адара впервые за долгие месяцы чувствовала себя… не защищённой — свободной. Это разные вещи. Свобода была зыбкой, опасной, но она щекотала под рёбрами и заставляла говорить. — Мне кажется, я живу по чьей-то чужой схеме. Словно кто-то написал правила, а я их не читала, но обязана исполнять. — Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? — мягко спросил Мэтт. — Нет. Только чтобы ты не пытался всё понять. Я сама не понимаю. Они замолчали. Лёгкий ветер раскачивал ветви, ночной воздух пахал жасмином и сырой травой. Он протянул руку, чуть коснулся её ладони. — Мне нравится, когда ты не говоришь. Потому что в твоей тишине больше настоящего, чем во всей их болтовне. Она закрыла глаза. Не от нежности — от изумления. Так никто не говорил с ней раньше. Не как с кем-то важным. Не как с дочерью Блэков. А как с человеком. --- Позже, когда они вернулись — через боковую калитку, чтобы не пересекаться с гостями — Люси даже не заметила их отсутствия. Она была слишком занята беседой с лордом Розье. Адара прошла в комнату, скинула мантию, долго смотрела на своё отражение в зеркале. У неё были волосы цвета воронова крыла, чуть спутанные от ветра, и глаза — яркие, как ледяная вода. И в этом отражении она, впервые за долгое время, увидела себя.

***

Утро выдалось серым и беззвучным. Солнце не поднималось, а скорее медленно выползало из-за горизонта, как будто и ему не хотелось просыпаться в доме, где всё казалось надуманным, выверенным, слишком правильным, чтобы быть живым. Адара сидела у окна, босая, в тонкой хлопковой рубашке до колен — её домашняя мантия лежала на спинке кресла, но надевать её не хотелось. Она чувствовала, как на коже застывает прохладный воздух, но даже это было приятнее, чем мнимая защищённость плотной ткани. Внизу слышались шаги — слуги суетились перед завтраком. Люси наверняка уже приводила себя в порядок в своей спальне, её духи разносились по коридору даже тогда, когда она просто проходила мимо. Клайв, скорее всего, в кабинете, где разговаривает с портретами предков, как будто они могут поддержать его «разумные суждения». И вдруг — стук. Лёгкий, неровный, как будто что-то царапнуло стекло. Адара замерла. Стук повторился — теперь сильнее, требовательнее. Она вскочила и распахнула окно — снаружи, цепляясь за подоконник, болтался потрёпанный совёнок, с кривым хохолком и слишком большими глазами. Он был до смешного неуклюж, но именно в этой неидеальности было что-то... родное. На его лапке — письмо. Адара развернула свиток, и перо, которым он был написан, вывело строки, узнаваемые с первого взгляда. --- «А, наша самая загадочная мисс Блэк. Как у тебя проходит твоя летняя сказка с фарфоровыми улыбками и гостинцами под серебряными крышками? Мы — не скучай — пока покоряем Египет. Джордж влюблён в мумию. Нет, буквально. Он говорит, она наконец-то его слушает. Мама уверяет, что мы ведём себя отвратительно. А мы — что культурно обогащаемся. Надеемся, ты скучаешь по нам хотя бы вполовину так, как мы скучаем по тебе. Обязательно напиши. Мы соскучились по тебе» Твой Фред (и немного Джордж, но я круче). --- Фотография вывалилась из свёртка и плавно опустилась ей на колени. Семья Уизли стояла у какой-то древней колоннады: все загорелые, улыбчивые, живые.Джинни пряталась за Артуром, но из-за его плеча виднелись ее широко распахнутые глаза. Джордж держал в руках фараонскую маску и что-то говорил, вечно подмигивающий. Фред… Он стоял почти в центре. Рядом с ним в воздухе висела табличка, над которой магические чернила выводили: «Где Адара?!» Её губы дрогнули. Неловко, будто она забыла, как это делается. Но через секунду она улыбнулась — по-настоящему. Не сдержанно, не аккуратно, не из вежливости. А так, как улыбаются, когда кто-то дотрагивается до твоего сердца. И в этой улыбке было столько тепла, что оно казалось способным расплавить даже этот бесконечно холодный дом. Она осторожно спрятала письмо под подушку — так, как прятала в детстве найденные сокровища — и лишь потом поднялась, чтобы переодеться к завтраку. Люси уже ждала внизу, в платье цвета сухого вина, с волосами, уложенными безупречной волной. Она посмотрела на дочь с лёгкой, почти оценивающей улыбкой. — Ты выглядишь… оживлённой, — сказала она. — Просто хорошо спала, — ответила Адара, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но в ней уже что-то изменилось. Не было слышно, как шуршит письмо у неё под подушкой. Не было видно, как щемит в груди при взгляде на фото. Но это было. Это было внутри — как ниточка к миру, в который она по-настоящему принадлежала. К людям, которые не считали её «правильной» — и всё же принимали. --- День прошёл в тумане. Мэтт зашёл после обеда — они вместе прогуливались по дорожке сада, обсуждая, насколько глупо выглядит слово «достоинство», если его произнести с набитым ртом. Он, кажется, догадывался, что с ней что-то не так, но не лез. Просто был рядом. Лёгкий. Простой. Не требовал, не копался. Только временами смотрел чуть дольше, чем нужно. И всё же весь этот день она жила между строк — между письмом и фото, между вчерашним садом и сегодняшним приветом с другого конца континента. Мир, где был Фред — со своей дерзкой улыбкой, теплыми глазами и глупыми шутками — казался слишком ярким, чтобы быть настоящим. Но он был. Где-то там. И он помнил о ней. --- Ночью она снова открыла окно. Луна взошла поздно, скрытая облаками, но свет её был рассеянным и нежным, как напоминание о чём-то важном. Адара достала письмо, разгладила строки, коснулась пальцами слова «твой». Оно согрело ей ладонь. — Я напишу тебе. Хоть раз — наперекор всему. Даже если потом сожгут мои перья и мантию. Потому что это было важно. Потому что её настоящее не должно было погибнуть в тени чужих правил.

***

Ночь уже давно распласталась по саду, заливая клумбы серебром и превращая аккуратно подстриженные изгороди в тени с ровными гранями. Дом был тих — даже часы внизу, кажется, замерли, чтобы не потревожить хрупкое равновесие. Адара сидела за старым туалетным столиком, подсвечивая кончик пера заклинанием. Бумага перед ней уже второй час оставалась пустой. Она не могла подобрать тон. Не знала, как сказать всё и не сказать слишком много. "Дорогой Фред..." — первая строчка появилась легко, почти сама собой. Но дальше всё застыло. Она вспомнила, как Мэтт смотрел на неё в саду. Не с нажимом, не с ожиданием, а... с интересом. Таким настоящим, каким на неё в последние месяцы вообще редко кто смотрел. Даже если в этом не было влюблённости — там было тепло. Ада чувствовала это, как чувствуют весну после долгой зимы. Наконец, она начала писать. --- "Дорогой Фред, Ты был прав — лето в компании «правильных» людей выглядит почти как театр: все говорят красиво, улыбаются слишком часто и стараются не смотреть тебе прямо в глаза. Но знаешь, что странно? Иногда в этой постановке появляются совершенно неожиданные персонажи. На званом ужине я познакомилась с Мэттом Дэвисом. Не смейся — да, именно с тем, которого мне вечно подсовывает мать. Но он оказался… совсем не тем, кого я ожидала. Он умеет смеяться, даже когда в зале тишина. И слушать — не как будто обязан, а потому что ему интересно. И я, представь себе, говорила с ним обо всём на свете. О лягушках в сливочном пудинге, о книгах, которые нас не учили читать, о жизни в клетках с золотыми прутьями. Мне с ним спокойно. Не как с вами — не взрывно, не сумбурно, не весело до слёз, — но хорошо. Он не хочет изменить меня. И мне с ним не нужно притворяться. Разве это не странно? Иногда я думаю, что, может быть, он тоже немного потерян в этом идеальном мире. Как я. Я скучаю по тебе. По Джорджу. По вашим дурацким розыгрышам. По тому, как вы называете меня «наша тёмная загадка» — и это вдруг не кажется упрёком. Иногда мне хочется закричать: «Вытащите меня отсюда!» — но потом я вспоминаю, что ты умеешь читать между строк. Так что просто знай: я в порядке. Но жду письма. А. --- Она прикрепила письмо к лапке той же потрёпанной совы и, прижав клюв к губам, шепнула: — Только тихо. Это письмо надо донести секретно. Сова вспорхнула, исчезая в тёмном небе, и Адара осталась у окна, ощущая в груди покалывание. Как будто отдала часть себя. Маленькую, важную часть — в другой мир. И боялась, что её не поймут. --- ***** Где-то в Египте, в старом номере отеля, заваленном сувенирами, пыльными свитками и половиной растерянного багажа, Фред Уизли перечитывал письмо в третий раз. Вокруг ходили туристы, Джордж пытался утащить откуда-то декоративный череп, а Перси возмущался, что кто-то забыл зубную щётку на фреске времён Рамсеса. Всё это сливалось в шумный фон — и в нём Фред чувствовал себя... отдельно. Он не знал, чего ждал. Не знал, что хотел услышать. Но точно не этого. Мэтт. «Хороший парень». «Мне с ним спокойно». Он усмехнулся — не язвительно, а с каким-то странным, глухим привкусом. Спокойно. Это слово резануло. С ним — спокойно. А со мной?.. Что — неспокойно? Слишком ярко? Слишком громко? Он не злился. Не ревновал в привычном смысле. Просто чувствовал, что мир, в котором они с Джорджем строили для неё место — с розыгрышами, звёздным небом, подмигиваниями в библиотеке и ночными походами на кухню — вдруг стал ей далёк. И в этом была какая-то боль. Тонкая, но настоящая. Он вздохнул, свернул письмо, прижал его к груди, а потом — не удержавшись — достал перо. --- Ответ будет. Только не сразу. Он должен понять, что сказать. И как сказать. Чтобы не оттолкнуть. Чтобы не потерять. Чтобы, несмотря на всех Мэттов, она знала — он всё ещё рядом.

***

Было жарко. Солнце в Египте будто решило поджарить весь мир за один подход — даже стены отеля казались горячими на ощупь. Фред сидел у открытого окна, босиком, с одним из сувенирных сфинксов на коленях и с письмом Адары, развёрнутым в полутьме. Он прочитал его раз шесть. Или семь. Может, восемь. Он сбился со счёта ещё утром. И вот теперь — держал в руках перо. Он долго не писал. Не потому, что не знал слов, которые хотел ей сказать. А потому, что слишком много из них хотелось спрятать. И слишком мало — можно было сказать. --- "Дорогая, подозрительно правильная и неожиданно многословная Ада, Я рад, что ты познакомилась с Мэттом. Нет, правда. Это звучит иронично, но я искренне рад. Особенно если он действительно умеет смеяться в тишине (я проверю). Хотя пока я склонен думать, что он колдун 6-го уровня по шкале «слишком идеально, чтобы быть правдой». Ты говоришь, тебе с ним спокойно. А помнишь, как ты жаловалась мне, что «спокойствие — это для тётушек, которые вышивают кроликов на подушках»? Что-то ты изменилась, мисс Блэк. Или просто выросла. Не знаю, что пугает меня больше. Скажу честно — я не большой фанат «званых ужинов». Я даже на собственной фамильной свадьбе (если, не дай Мерлин, она случится) планирую стоять у кухни и красть канапе. Но ты… ты, выглядела прекрасно (я в этом уверен, хоть меня там не было). Даже если волосы торчали в стороны, как у дикобраза в шторм. А, может, особенно тогда. Мы с Джорджем тут нашли саркофаг, который, кажется, проклят. Он шипит, если к нему приблизиться. Естественно, мы положили туда тапок Перси. А ещё сфотографировались в костюмах мумий. Фото прилагается. Я, кстати, выгляжу почти как на нашей прошлогодней учёбе, помнишь? После того как ты кинула в меня торт за шутку про слизеринцев. Я скучаю. Джордж — скучает. Хотя делает вид, что занят идеей «запуска свечей в форме гробниц». Я держу его в узде. Насколько возможно. Иногда думаю — а ты бы тут хохотала. Или морщилась. Или и то, и другое. И, Ада… Ты можешь быть с кем угодно. Но если когда-нибудь тебе станет скучно от «спокойных», знай: с нами всегда громко, глупо и — по-настоящему. Пиши. Даже если письма будут пахнуть розами и карри. Твой (даже если ты в этом сомневаешься), Фредди. P.S. Надеюсь, твоя сова не сгорела по пути сюда. В Египте +43. Поставь ей в следующий раз охлаждающее заклятие, а?

***

Окно скрипнуло, как старая скрипка, когда Адара приоткрыла его на щелочку, выпуская застоявшийся вечерний воздух. В комнате было душно — слишком много шелка, сухого парадного аромата и неестественного спокойствия, навязанного домом её матери. На ней была тонкая ночная рубашка до колен, волосы собраны лентой, но пара упрямых чёрных прядей выбилась, щекоча щёку. Она только собралась лечь, как вдруг — тихий стук. Не резкий, нет — скорее лёгкое «тук-тук», будто кто-то стеснялся быть услышанным. Или не знал, имеет ли право быть услышанным. Адара замерла. Сердце, казалось, дрогнуло — и упало куда-то в живот. Это было не совиное крыло. И не случайный скрип. Это — кто-то. Она медленно подошла к окну, осторожно приоткрыла створку шире — и едва не выронила штору. — Мэтт? Он стоял под самым окном, в тени вьющегося плюща, освещённый только тусклым светом фонаря у калитки. Чуть растрёпанный, в лёгкой рубашке, а волосы, как всегда, не слушались расчёски. — Пойдёшь гулять? — спросил он почти шёпотом, но в его голосе было что-то... озорное. Она усмехнулась. — А если меня увидят? — Считай, что я спасаю тебя от скуки. — А если ты — ловушка, подстроенная моей матерью? — Тогда у неё прекрасный вкус в актёрах, — он пожал плечами и протянул руку. — Идёшь? Адара выскользнула босиком по ступеням лестницы, беззвучно миновав коридор и кухню, где всё ещё пахло жасминовым чаем и циничной светской болтовнёй. Через минуту она уже шагала рядом с Мэттом, по тенистой тропке за домом. — Ты часто так? — спросила она, глядя, как свет луны прорезает листву деревьев. — Только если рядом красивая ведьма в лунном свете, — без запинки ответил он. Она рассмеялась, качнув головой. Он был лёгким. Воздушным. С ним не нужно было быть правильной. Или сильной. Или грубой, чтобы выжить. С ним — можно было быть просто собой. --- Они вышли к небольшому озеру, что пряталось в низине, где ночь пахла мятой, водой и чем-то далёко-домашним. Гладь воды была гладкой, как зеркало — только луна дрожала в отражении, будто тоже не знала, куда себя деть. Адара села на траву, подогнув ноги. Мэтт лёг рядом, раскинув руки, будто хотел обнять всё небо. — Здесь так тихо, — прошептала она. — Будто мир наконец забыл обо мне. — Или вспомнил. Он посмотрел на неё — взгляд был внимательным, честным. Без игры. — Ты часто так держишь всё в себе? — спросил он вдруг. — Почти всегда. А потом... шучу. Или срываюсь. Или ухожу на крышу. Или молчу. — Я бы слушал. Даже молчание твоё. Адара прикусила губу. Что-то тёплое и зыбкое шевельнулось внутри. Она смотрела на него. Он — на неё. А луна будто стала ярче, но не мешала. — Это глупо, — прошептала она. — Что именно? — Это... всё. Мы. Ночь. И ты — у моего окна. — А мне — кажется самым правильным, что случалось за лето. Он наклонился ближе. И в следующий миг — их губы встретились. Неуверенно, как первый шаг по льду. Тихо, будто боясь вспугнуть этот миг. Она закрыла глаза — и мир стал другим. Не тем, в котором она дочь убийцы и внучка Вальбурги. А тем, где луна — живое сердце над водой, а поцелуй — способ дышать. Когда они отстранились, никто не сказал ни слова. Они просто сидели, плечом к плечу. Смотрели, как рябь на воде стирает отражение луны. И молчание между ними было не тишиной, а признанием. --- Позже, пробираясь обратно к себе, Адара всё ещё чувствовала вкус мятного чая и летней зелени на губах. Она не знала, что это значит. Не понимала, как к этому отнесётся сердце. Но знала одно — в эту ночь она улыбалась. Не из вежливости. Не из страха. А потому что в какой-то момент — позволила себе почувствовать, как бьётся её собственное сердце...