Часть 16

Ночь опустилась на дом, в котором не спалось. Воздух за окном был густым, влажным от прошедшего дождя, а в саду стояла почти сказочная тишина — ни сов, ни сверчков, ни ветра. Адара уже лежала под одеялом, повернувшись на бок, когда в окно снова раздался лёгкий стук. Не стучали — касались стекла, будто кто-то целовал его пальцами. Она замерла. Внутри защемило — и от тревоги, и от странного, острого ожидания. Приподнявшись, она осторожно отдёрнула штору. Мэтт. Он стоял внизу, в белой рубашке с закатанными рукавами, полусветился в бледном сиянии луны, подняв взгляд к её окну. На лице — неуверенной улыбки не было. Только спокойствие, решимость и что-то, от чего сердце у Адары заколотилось быстрее. Она уже знала, что сделает. Не думая, надела лёгкое платье, босиком ступила на пол, взяла палочку — на всякий случай — и бесшумно скользнула по лестнице вниз. Через мгновение она уже вышла на прохладный воздух и, подойдя к нему, негромко сказала: — Опять ты? — А ты ждала? — в его голосе прозвучал смех, тихий, почти ласковый. — Я... — она почувствовала, как внутри всё смешалось — и смущение, и радость, и даже тень страха. — Просто... не спалось. — Пойдём. Они шли по саду, босые, оставляя на траве почти невидимые следы. Мэтт вёл её знакомой тропинкой — туда, к озеру, где вода казалась тёмным стеклом и отражала звёзды. Сели рядом на старую лавку, потерявшую одну ножку и перекошенную вбок. Он молчал. Адара тоже. Но тишина между ними не была гнетущей — наоборот, она дышала чем-то живым, едва уловимым. Мэтт взглянул на неё сбоку. — Я рад, что ты вышла. Она чуть кивнула, опустив глаза. — Мне нравится проводить с тобой время, Ада. Ты... не такая, как остальные. Слова были простыми, но в его тоне не было легкомыслия. И от этого ей стало вдвойне сложнее смотреть на него. Щёки вспыхнули жаром. — Я... я не знаю, какая я, если честно. — Она нервно потёрла запястье. — Иногда мне кажется, я вообще... слишком сложная. Странная. — Ты настоящая. — Он улыбнулся. — И знаешь, я давно хотел сказать... Он замолчал. Она подняла на него взгляд — и на миг всё застыло. — Мне кажется, я бы хотел быть рядом с тобой. Не просто гулять. Не просто быть знакомыми. А по-настоящему... быть вместе. Если ты не против. Адара замерла. Словно что-то остановилось внутри — дыхание, мысль, всё. Мир сузился до этих слов, его глаз, его улыбки. — Я... — прошептала она. — Я не знаю, что сказать. Никто раньше... не говорил так. Он рассмеялся — мягко, по-доброму. — Тогда просто скажи «да», если тебе хорошо со мной. Или скажи «нет», и я пойму. Всё честно. Она чувствовала, как щеки горят, а сердце стучит где-то в горле. Она пыталась найти ответ, но в голове было только: он мне нравится. он мне нравится. он мне — правда — нравится. — Да, — сказала она тихо, почти испуганно. — Но мне страшно. — Мне тоже, — честно ответил он. — Но, может, это и есть настоящая вещь — то, чего боишься, но хочешь попробовать. Он порылся в кармане и достал маленькую коробочку. Приоткрыл её и достал простое серебряное колечко, тонкое, почти детское. — Это не обручение и не магия. Просто... чтобы ты помнила, что я рядом, даже если не могу быть прямо рядом. Адара вскинула на него глаза — и чуть не расплакалась. Но не от горя. От чего-то другого — более сильного, глубокого. Он надел кольцо ей на палец, как в каком-то глупом, красивом фильме. И только потом, когда они сидели так, в тишине, он медленно наклонился и коснулся её губ. Осторожно. Медленно. Так, как целуют неуверенно, но с нежностью. Адара закрыла глаза. Мир перестал существовать.

***

Утро выдалось ясным — слишком ясным, будто нарочно издевалось. Солнечные лучи пробивались сквозь лёгкие занавески, будто пытались разбудить каждый угол спальни. В комнате стоял запах лета — пыльцы, прохладной ночной травы, свежести, оставшейся после росы. Адара лежала на спине, уставившись в потолок, и всё никак не могла понять — сон ли это был? Или действительно всё произошло? Поцелуй. Кольцо на пальце. Его голос. "Ты настоящая." "Я хочу быть рядом." Сердце её бешено колотилось, когда она поднесла ладонь к лицу, словно всё ещё ощущая на губах мягкое прикосновение. Колечко блестело в утреннем свете, крошечное, словно игрушечное — и при этом оно казалось ей весомее, чем любой дар, который она получала прежде. Она прижала руку к груди и выдохнула. Это было по-настоящему. Она встала, босиком прошлась по комнате, легко, почти кружась, как будто сама не замечая, что улыбается. Даже в зеркале ей вдруг показалось, что глаза светятся. Такие же, как у отца — стальные, с голубым отливом. Такие же упрямые. Она уже переодевалась, когда послышался голос Люси: — Адара! Завтрак. — Сейчас! — отозвалась она, быстро собирая волосы. Она спустилась по лестнице, всё ещё удерживая в себе ощущение ночи, будто тепло чьих-то пальцев всё ещё касалось её кожи. На кухне пахло жареными тостами и клубничным вареньем. Люси сидела за столом, с идеальной осанкой, с чашкой кофе и «Пророком» в руках. Рядом стоял Клайв. Как только она вошла, он поднял глаза. И в них было... что-то другое. Что-то холодное. Выжидающее. — Сядь, — сказал он тихо, ровно. Она замерла. Что-то в тоне голоса заставило её насторожиться. Но села. Молча. — Где ты была ночью? Ложка замерла у Люси в руке. Адара почувствовала, как её сердце дернулось. — Гуляла, — ответила она просто, не сводя взгляда с тарелки. — С мальчиком? Молчание. — С Мэттом, — сказал Клайв. — Так ведь? Она подняла голову. Он уже не выглядел сдержанным. Лицо было жёстким, губы поджаты, руки скрещены на груди. От Люси веяло ледяным неодобрением, как от статуи. — Я видел вас. У озера. И ты не думай, что можешь вот так просто разгуливать с кем попало. Тебе пятнадцать, чёрт возьми! — его голос сорвался. — Он не «кто попало», — ответила она, пытаясь говорить спокойно, но голос всё же дрогнул. — И я не маленькая, чтобы мне указывали, с кем общаться. — Ты маленькая. Ты ребёнок! — рявкнул Клайв, отодвигая стул. — Ты ещё даже школу не закончила, а уже витаешь в облаках и пускаешь сопли из-за первого мальчишки, который сказал тебе комплимент! Пока ты живёшь под этой крышей, ты будешь слушать взрослых! — А я больше не хочу жить под этой крышей, — резко ответила она, поднимаясь. — Потому что ты мне не отец. И никогда им не был! Тишина после этих слов упала на кухню, как тяжёлое покрывало. Клайв побледнел. Он подошёл к ней вплотную, медленно, тяжело дыша. Люси всё ещё молчала, лишь взглянув на него — чуть, но с напряжением. Он поднял руку. — Повтори. — Ты. Мне. Не. Отец. Она глядела ему в глаза — упрямо, до боли. Грудь поднималась от быстрого дыхания, и в ней клубилось столько обиды и накопленной ярости, что казалось, она сейчас взорвётся. И тогда Клайв ударил её. Не сильно. Не в полную силу. Но по-настоящему. Щека вспыхнула. Мир замер. Она не упала. Не заплакала. Только медленно выпрямилась, смотря на него в упор. На глаза навернулись слёзы — от боли, от шока, от чего-то ещё. Но она не дала им упасть. — Ты только что показал, кто ты есть. — Адара... — Люси наконец поднялась, но та уже отступила на шаг, обняв себя за плечи. — Не надо. Я всё поняла. Отлично поняла. Она поднялась в комнату, почти не чувствуя ступеней под ногами. За зеркалом в ванной нашла тонкий шарф и, глядя на алую полоску на щеке, повязала его, прикрыв след. Никто не должен видеть. Никто. Колечко на пальце чуть холодило. Она взглянула на него, и слёзы вдруг всё-таки прорвались наружу. Потому что теперь всё стало по-настоящему.

***

День выдался душным и медленным. Воздух стоял будто вязкий — ни ветерка, ни облака, ни движения. Он давил, как невидимое покрывало, и всё вокруг будто выцвело — краски, звуки, даже мысли. Адара сидела на лавочке в сквере неподалёку от их дома. Она пришла пораньше, в тонком платье, и спряталась в тени огромной сирени, которая пахла терпко и чуть горько. Шарф был всё ещё на шее — лёгкий, синий, как и не выдавало бы ничего, если не знать, что он прикрывает. Она смотрела, как на дорожке играют двое детей, как бабочка садится на куст, как кто-то издалека зовёт собаку. Всё — в замедленной плёнке. Всё — будто за стеклом. Колечко на пальце словно жгло. — Привет, — раздалось за спиной. Она обернулась — и сердце ёкнуло. Мэтт стоял чуть взъерошенный, с его привычной кривой улыбкой и глазами цвета карих листьев, которые будто всегда знали больше, чем надо. Он подбежал ближе, сел рядом и посмотрел на неё с таким выражением, как будто за эти сутки прошла целая вечность. — Прости, что не написал. Мама таскала меня по каким-то скучным гостям, — фыркнул он. — Я думал только об одном: успею ли тебя увидеть. Адара улыбнулась — немного натянуто, но всё равно светло. Она не хотела говорить. Не сейчас. Не об этом. — Я... тоже хотела тебя увидеть. Он замолчал. И вдруг взгляд его стал пристальнее. Он посмотрел вниз, на её шарф. — Ты... простыла? — Что? — она чуть вздрогнула. — Нет. Просто... прохладно было утром. Он не ответил. Только смотрел. Долго, внимательно. — Ада, — тихо произнёс он, — ты не умеешь врать. У тебя левая бровь приподнимается. И ты начинаешь говорить быстрее, чем думаешь. Она отвела взгляд. Ладони сжались на коленях. Он медленно дотянулся до её руки — той самой, на которой кольцо, — и обнял её пальцы своими. Молча. Тепло. — Что случилось? Она не выдержала. — Пожалуйста, — выдохнула почти неслышно. — Не спрашивай. Просто... давай сейчас не надо. — Кто это сделал? Тишина. — Клайв? — его голос стал жёстче. — Он тебя ударил? Она молча кивнула. И тут же сжалась — как будто от самой себя. Как будто признание сделало всё реальным и неотменимым. — Боже... Ада, — он сдвинулся ближе, — ты... ты не обязана это терпеть. Это... это ненормально. — Я знаю, — вырвалось у неё. — Я знаю. Но что я могу? Мне даже пятнадцати нет. Я не могу просто взять и уйти. У меня нет никого... Он обнял её. Не резко, не как взрослый. А осторожно, как будто она была стеклянной. Она уткнулась в его плечо, и впервые с утра позволила себе ослабеть. — Ты есть у меня, — сказал он тихо, не размыкая объятий. — И у тебя есть выбор. Ты не одна. — Мне страшно, Мэтт, — прошептала она. — Страшно, что я... не справлюсь. Что всё вот это — оно меня сломает. — Тогда я буду рядом, чтобы ты не сломалась. Каждый день. Каждую ночь. Сколько захочешь. Он отстранился, коснулся её щеки — осторожно, мягко. Увидел красную полоску под шарфом и больше ничего не сказал, только тихо выдохнул. Потом снова взял её за руку, глядя в глаза. — Пошли отсюда. — Куда? — Не знаю. Просто не хочу, чтобы ты сейчас была там, с ним. Хочешь к озеру? Или в парк? Я знаю одно место, там почти никого не бывает. Она кивнула. Просто. Без слов. И они пошли. Он не отпускал её руку. Она всё ещё чувствовала, как внутри дрожит страх, но поверх него — тонко, почти невесомо — прорастало новое чувство. Неуверенное, но тёплое. Будто в её разбитом внутреннем доме кто-то осторожно поставил свечу. Она шла рядом с ним, и впервые за долгое время не чувствовала себя потерянной.

***

Солнце село давно, в доме погасли все звуки. Осталась только тишина — вязкая, густая, ночная. Та, в которой каждая мысль звучит отчётливо, как капля, упавшая в чашу. Адара сидела у окна своей комнаты, босые ноги подогнуты под себя, подбородок опирался на колени. На пальце блестело тонкое кольцо — подарок Мэтта, такой лёгкий и почти неощутимый, но как будто оставивший тёплый след под кожей. Она гладила край кольца пальцем, не думая — просто, машинально. Думать сейчас мешал внутренний шум — её мысли, чувства, беспокойство. Они свивались внутри в что-то мягкое и колючее, как клубок тёплой проволоки. Мэтт был… хорошим. Добрым. С ним было легко. С ним не нужно было притворяться. И всё же — в этой лёгкости жил страх. Страх, что она теряет себя, или наоборот — находит? Кто она сейчас — Адара Блэк, та, что шепчет ночью под луной, или Адара, чья мать надевает на неё маски, как перчатки? Стук в окно. Она вздрогнула. Резко. Но это была не рука — это была сова. Тёмная, как сама ночь, с янтарными глазами. На лапке — письмо. Сова не стала ждать, как будто знала — письмо слишком важно, чтобы его задерживать. Адара медленно развязала бечёвку. Пергамент был старый, будто пролежал где-то в пыли. Почерк — резкий, стремительный, немного рваный. Он будто шёл вперёд быстрее пера, не желая ждать, — так пишут те, кому много нужно сказать, но времени слишком мало. Письмо было коротким. --- "Адара, Я не знаю, дойдёт ли это письмо до тебя. Или когда. Но если ты это читаешь — значит, мне удалось хотя бы на секунду преодолеть стены, что между нами. Ты выросла. Ты уже не та маленькая девочка, которую я держал на руках. Но для меня ты всегда будешь светлой точкой, самой яркой в моей памяти. Я знаю, что ты думаешь обо мне. Или, может, не знаешь вовсе. Могут говорить всё, что угодно. Пусть. Когда-нибудь ты узнаешь правду. Но сейчас я хочу, чтобы ты знала — я тебя не оставлял. Я никогда не хотел, чтобы ты жила без меня. Они отняли у меня всё. И всё же ты осталась. Пусть никто не говорит тебе, кем быть. Ты — Блэк. И ты — свет. Я горжусь тобой. Даже если ты меня ненавидишь. Даже если забудешь." Будь сильной, моя маленькая звёздочка S.B. --- Когда она дочитала, то долго просто сидела, уставившись на строчки. Грудь сдавило. Будто изнутри кто-то осторожно сжал сердце. Потом сильнее. Потом ещё. Сириус. Имя, которое она почти боялась произносить вслух. Её отец. Не из школьных шепотков, не из газетных заголовков. Нет. Настоящий. Живой. Пишущий слова с дрожью, с болью, с тем жаром, который сквозит даже через чернила. Слёзы подступили внезапно. Не бурно — тихо. Капля за каплей, словно дождь по стеклу. Она не вытирала их. Просто позволила им быть. В комнате было темно. Только свет луны падал на стол, делая письмо почти серебряным. "Ты — Блэк. И ты — свет." Она прошептала вслух. Словно проверяя, как это звучит. Каково это — быть светом, будучи Блэком? Сколько раз она чувствовала себя чужой? Сколько раз — не своей в этом доме, не своей в этих стенах, где запах духов её матери душил сильнее, чем воздух? Где отчим смотрел на неё не как на ребёнка, а как на обузу, слишком свободную, слишком дерзкую? И вот теперь — голос, вырванный из прошлого, как из другого мира, говорил ей: ты — моя. Он не оправдывался. Не объяснялся. Не просил прощения. Но в этих словах было больше любви, чем в любом из прикосновений Люси. Больше правды, чем в вычищенных до блеска фразах Клайва. Адара не спала всю ночь. Письмо она прижала к груди и сидела так, пока не побелели восточные окна. Её глаза были сухими. Она уже не плакала. У неё появилась опора. Невидимая. Сломанная. Живая. Сириус жив. Он писал ей. Он помнит.

***

Ночь в тот день была вязкой, как мёд, но горькой. Воздух будто застыл в комнатах, и часы тикали чересчур громко, как будто издевались: «ещё минута. ещё минута. ещё минута…» Адара сидела на полу, у окна, босыми ногами поджавшись под себя. Вся комната спала: мать, как всегда, с идеально наложенным кремом и усталым безразличием на лице; Клайв, храпящий где-то за стеной. Дом будто дышал равнодушием. На коленях у неё лежал маленький, поношенный рюкзак — тот самый, с которым она ездила в Хогсмид. Он казался почти игрушечным для такой большой, страшной мысли. Бежать. Слово сидело в горле занозой. Необратимое. Но живое. Единственное, что казалось её в этой душной, чужой реальности. Она аккуратно складывала вещи: смену белья, старую книгу о магических животных (не знала зачем, просто — как что-то тёплое из прошлого), волшебную палочку, свитер — тот, в котором она смеялась с Фредом у озера. Щётка для волос, потёртая записная книжка, пара шоколадных лягушек, письмо от отца — его письмо. Она завернула его в старый носовой платок и спрятала в самый потайной карман. Когда всё было собрано, она остановилась у зеркала. Вглядывалась в своё отражение — как будто искала подтверждение, что это она. Та самая Адара Блэк, которой больше не страшно. Или хотя бы которая умеет идти вперёд, даже когда страшно. Тонкое лицо. Слишком взрослый взгляд. И всё те же угольно-чёрные волосы — наследие того, кого она никогда не знала по-настоящему. Глаза были серые сегодня. Спокойные, но острые, как лёд. Она вышла из комнаты так тихо, как только могла. Лестница скрипела под ногами — каждая ступень казалась приговором. Но дверь закрылась за ней мягко, почти шёпотом. Ветер трепал края её шарфа, когда она шла по улице. Ночная тишина — как охранник, как свидетель, как первая свобода. Окно Мэтта — второе слева. Свет, конечно, выключен. Адара встала под ним, нервно выдохнула, подняла руку… и постучала. Осторожно. Дважды. Пауза. Потом ещё раз. Прошло, может, полминуты, но ей показалось, что вечность. И вдруг шторы дрогнули, и за окном показалось сонное, взъерошенное лицо. — Ада?.. — шёпот. Удивление. Полусон. И что-то такое… трогательное. Она кивнула, почти не улыбаясь. Окно приоткрылось, Мэтт вылез быстро и бесшумно, босиком, в футболке. Он посмотрел на неё, на рюкзак, на глаза. — Ты… — начал он. — Помнишь, ты говорил, что у тебя есть друзья, которые могли бы нас приютить? — голос её дрожал. — Просто на первое время. Пока… пока мы не решим, что дальше. Он молчал секунду. Потом шагнул ближе, взял её ладони в свои. — Ты решила. Она кивнула. — Я с тобой. Без меня — никуда. --- Через полчаса они шли по тёмной улице, освещённой жёлтыми огнями фонарей, которые казались теплее, чем солнце днём. Адара шла быстро, будто боясь передумать. Мэтт — рядом, чуть позади, будто оберегал. Он молчал, не задавал вопросов. Просто был. Они сели на ночной автобус, в котором почти никого не было. За окнами проносились покосившиеся здания, тёмные витрины, редкие машины. Город спал, и никто не заметил двух подростков с рюкзаком, с надеждой, с паникой в глазах. Адара сидела, уставившись в пол, прижимая рюкзак к себе. В груди — колотилось. Но она дышала. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Они… хорошие? — спросила она вдруг, глядя на Мэтта. — Кто? — Твои друзья. Он задумался, посмотрел в окно. — Своеобразные. Весёлые. Шумные. Любят выпить… — он хмыкнул. — Учатся на Слизерине, конечно, но... Я доверяю им. По крайней мере на пару дней. А потом — мы найдём что-то лучше. Адара кивнула. Она не знала, что будет дальше. Не знала, хватит ли сил. Но сейчас, в эту ночь, с дрожью в коленях, с шумом крови в ушах — она знала только одно: назад дороги нет. И от этого — стало чуть легче.

***

Дом друзей Мэтта оказался в конце запутанной улочки, с облупившейся зелёной дверью, забитыми почтовыми ящиками и граффити на кирпичной стене. Изнутри доносилась музыка — глухая, с басами, как биение чужого сердца. Сигналом: «Тут живут шумные. Беспечные. Опасные.» Адара замялась на пороге. Мэтт сжал её ладонь и улыбнулся: — Всё нормально. Они шумные, но безобидные. Нам просто нужно где-то пересидеть пару дней. Ладно? Она кивнула. Ладно. Когда они вошли, запах табака и перегара ударил в лицо, как стена. В комнате уже крутилась толпа — кто-то курил у окна, кто-то танцевал, кто-то валялся на диване, смеясь и орудуя пластиковыми стаканами, наполненными чем-то слишком ярким и липким. Одна из девушек с короткими розовыми волосами подмигнула Мэтту: — Йоу! Это и есть твоя фея? Адара застыла. Мэтт засмеялся, обнял её за талию: — Не твоя забота, Ли. Нам надо просто немного тишины и крышу над головой. Всё, как мы договаривались. — А крыша будет, — хихикнула она. — Но насчёт тишины… у нас вечеринка. В честь того, что никто больше не должен ни за что отчитываться. В честь того, что никому не нужны. Адара долго стояла у стены, сжимая лямку рюкзака. Ей протянули стакан с алкоголем. Потом второй. Через полчаса голова шумела, а сердце будто сбилось с ритма. Ей предложили сигарету, она отказалась. Её передали другому. Потом — ещё одна, пахнущая странно, травянистым. Рядом кто-то смеялся, и жизнь вдруг казалась далёкой, как будто не её. Она взяла косяк. Один вдох. Второй. И мир стал… ватным. Звуки глуше. Свет тусклее. Всё — будто через стекло. Никакой боли. Никаких слов Клайва. Ни Фреда. Ни дома. Ни прошлого. Только «сейчас». --- Позже, когда уже стемнело, и всё плавало, и музыка стала бессмысленным гулом, кто-то подсел к ней. Он был старше. Намного. Щетина. Кожаная куртка. Запах крепкого алкоголя и дешёвого дезодоранта. Он сказал, что у неё «очень взрослые глаза». Что она «похожа на актрису». Что «не может быть, чтобы такая милая девочка была одна». Что она «не такая как все», «взрослее, чем все остальные в моем возрасте» Адара отодвинулась. Он приблизился. Слова стали липкими. Глаза — тяжёлыми. Рядом сидел Мэтт. Он что-то ел из пакета, пил из бутылки и смеялся: — Он просто шутит, Ада. Не переживай. Они все такие. Но не было смешно. Потом Мэтт встал, сказал, что идёт в туалет. Она хотела пойти с ним, но он уже исчез. А парень остался. Слишком близко. Рука легла на её бедро. Потом чуть выше. — Ты такая красивая, — шептал он, — такая доверчивая… это редкость. Никому не говори, что ты здесь, хорошо? Это наш секрет. Она вжалась в стену. Тело онемело, как будто не её. Глаза бегали по комнате, ища хоть кого-то. Хоть кого-то. — Пожалуйста… не надо, — прошептала она. Он только улыбнулся. И наклонился ближе. И вдруг — как будто в груди что-то взорвалось. НЕЕЕЕЕЕТ. – Ну, чего ты, красотка? Думаю, мы с тобой найдем общий язык – он склонился над ней, хотел поцеловать. Она вырвалась. Ударилась плечом об дверной косяк. Резко схватила рюкзак. Не оглядываясь — выбежала в ночь. --- Она не помнила, как бежала. Не помнила, как плакала. Только улицы — одна за другой, тени, прохожие, прохладный воздух. Башни, фонари, мостовая под ногами. Только потом, в изнеможении, она остановилась перед знакомой дверью. «Дырявый котёл». Она толкнула дверь, и в нос ударил запах жареного хлеба, пыли, старых книг. Тепло. Тишина. — Девочка… — Том, владелец, поднял брови. — Всё в порядке? Адара кивнула. И потом вдруг сказала — чужим, чужим голосом: — Мне нужно снять комнату. Надолго. Пожалуйста. Он посмотрел на неё с недоумением, но, увидев в её взгляде то, что нельзя было не понять, только молча протянул ключ. Адара поднялась наверх. Комната была маленькая, с одной кроватью и старым креслом. Занавески бежевые. Окно — скрипучее. Но это было убежище. Она заперла дверь. Уронила рюкзак на пол. Села на край кровати и только тогда — заплакала. Сначала тихо. Потом взахлёб. Потом — беззвучно. Всё тело дрожало. Она обняла себя за плечи, будто боялась распасться. Потом — достала бутылку, ту, что сунула в рюкзак, когда убегала. Сделала глоток. Один. Второй. Глаза закрылись. Впервые за долгое время она была в безопасности. Одна. Но целая. И завтра она всё ещё будет дышать.

***

Утро в Дырявом котле начиналось с запаха подгоревшего тоста, старой газеты и шагов вдоль деревянных половиц. Солнце едва пробивалось сквозь мутное оконное стекло, и его лучи дрожали на пыльных занавесках. Адара проснулась поздно. Ощущение было странным — как будто она всплыла из тёмной воды. Голова ныла, в горле пересохло, а в груди… в груди всё ещё жила боль. Но она была другой. Словно за ночь она немного потускнела. Она села в кровати, натянула на плечи кофту — взятую из рюкзака наугад — и подошла к окну. Мимо прошла старушка с клетчатым зонтом, за ней — маг со свёрнутым "Ежедневным Пророком" под мышкой. Весь мир продолжал жить, как ни в чём не бывало. А её жизнь рухнула. И... началась заново. Я здесь. Я одна. Я справилась. Адара вздохнула, села на край кровати, развернула старую тетрадь и начала писать. Не кому-то. Просто чтобы не сойти с ума. "14 августа. Я не знаю, правильно ли это. Я не знаю, кто я теперь. Но впервые за много дней — никто не может меня тронуть. Я просто сижу, пишу. И это значит, что я всё ещё могу." --- Прошло несколько дней. Адара почти не выходила из комнаты. Том, владелец трактира, не задавал вопросов. Он просто приносил ей еду, ставил на столик у двери и говорил сдержанно: — Вот, мисс. Горячий суп и хлеб. Сегодня с шалфеем. Полезно. Иногда он оставлял ей маленькие сладости — ириски, как в детстве. Адара ела медленно. Смотрела в окно. Писала. Боль притупилась. Но тревога оставалась. Как будто за дверью стоял кто-то, кто в любой момент может ворваться и всё разрушить. И всё же — день за днём она дышала. --- Утро, которое всё изменило, было дождливым. Лужи заполнили булыжные улицы, и небо плотно нависло над Дырявым котлом. Адара сидела у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу, когда внизу раздался гомон. Голоса. Много голосов. — Джордж, не трогай мой сундук! — — Я просто его подвинул, Рон! — Джинни, аккуратней с котлом! — Где Пигвиджон? Я его утром не видел! — Артур, где моя шляпа?! — Молли, милая, мы не потеряем никого, я уверен! Адара замирает. Нет. Это невозможно. Сердце застучало в висках, и она, будто во сне, бросилась к двери, приоткрыла её и выглянула в коридор. Снизу доносились шаги, голоса, смех — такие знакомые, тёплые, родные. Она бросилась вниз, босиком, не замечая ни скрипа лестницы, ни того, как сердце пыталось выскочить из груди. И когда увидела их — ярко-рыжих, живых, говорящих друг с другом поверх чужих голосов — в груди что-то обрушилось окончательно. — Фред! Джордж! Они обернулись одновременно. Секунда — и Фред распахнул объятия, а она влетела в них, как птица в гнездо, спряталась в его рубашке, обвила руками за шею и не отпускала. Он сжал её крепко, будто боялся, что она исчезнет. — Ада… Ада, что… где ты была? — прошептал он, голос срывался. — Мы… мы думали… я думал, что ты… — Не говори ничего, — всхлипнула она. — Просто… пожалуйста… не отпускай. — Ни за что, — прошептал он. — Ни за что, слышишь? Рядом стояли Джордж, Джинни, Рон, миссис Уизли с руками у рта и глазами полными слёз. Но весь мир — это были его руки. Его плечо. Его тепло. --- Позднее той же ночью, когда трактир замолк, и все уже спали, дверь в её комнату медленно приоткрылась. — Можно? Фред. Она сидела у окна, завернувшись в плед, с горячим какао, которое ей оставила Молли. — Заходи, — шепнула она. Он подошёл, сел рядом. Он молчал. Просто сидел рядом, не отводя взгляда, пока Адара, сжав кулаки в тонком пледе, тихо рассказывала. О Мэтте. О той ночи. О доверии, которое оказалось ошибкой. О вине, стыде, страхе. Она не смотрела на него — не могла. Говорила, уставившись в пол, будто каждое слово было занозой в горле. Когда она замолкла, тишина повисла между ними — тягучая, густая, как ночь за окном. Фред аккуратно потянулся и коснулся её руки — несмело, будто боялся, что она отдёрнется. Но она не отдёрнулась. И тогда он развернул её к себе, осторожно, как будто это была фарфоровая кукла. — Эй, — сказал он тихо. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. В его взгляде не было ни осуждения, ни шока, ни жалости. Только что-то бесконечно тёплое, честное… родное. — Ты… ты не виновата, — сказал он, бережно обнимая её за плечи. — Ни в чём. Ты доверилась. А он… Он не имел права. Никто не имел. Он говорил спокойно, не повышая голоса — будто не хотел, чтобы его слова пугали. Только согревали. — Ада… ты всё это пережила. Ты одна справилась. Ты… ты такая сильная, что даже представить сложно. Но, — он на мгновение закрыл глаза, будто сдерживая что-то внутри, — не должна была быть одна. Я должен был быть рядом. Мне жаль, что меня не было. Он коснулся её щеки — нежно, как будто боялся смазать слёзы, которых не было, но могли быть. — Мне плевать, что ты сделала, что пила, что курила, что доверилась не тому. Знаешь почему? Потому что это не делает тебя хуже. Это делает тебя живой. Настоящей. И я… — он запнулся, — и я всё ещё здесь. Рядом. Если ты позволишь. Она не ответила. Просто уткнулась в его плечо, будто слова закончились. И Фред молчал вместе с ней, обняв обеими руками — как будто хотел закрыть её от всего мира. Он почувствовал это не сразу. Просто в какой-то момент её дыхание стало ровнее, спокойнее, горячее воздухом касаясь шеи. Пальцы, что так долго дрожали от напряжения, теперь обмякли на его руке. Адара уснула. На его плече. Фред не шевелился. Даже не дышал как будто — только сидел, чувствуя её вес, ощущая, насколько она стала хрупкой, лёгкой… но всё же настоящей. Настоящей, живой — несмотря ни на что. Несмотря на ночь, боль, страх, разбитое сердце и предательство. Её волосы, мягкие и пахнущие чем-то сладким и пряным, щекотали ему щёку. И он поймал себя на том, что улыбается. Грустно, но с теплом. Он сжал её чуть крепче, будто боялся, что, если отпустит, она снова исчезнет. Исчезнет туда, где он не сможет найти. Куда она сбежала, когда всё рухнуло. — Я с тобой, Ада, — прошептал он одними губами, так тихо, что сам едва услышал. — Я не дам тебе исчезнуть. Она чуть шевельнулась, бессознательно прижавшись к нему сильнее. Он понял — она слышала его. Может быть не ушами, но сердцем. И этого было достаточно. Он знал, что потом всё будет сложно. Что будут разговоры, слёзы, попытки разобраться в произошедшем. Но это будет потом. А сейчас была только она. Тихая, уставшая, но такая родная. Её тёплая голова на его плече. Её дыхание, касающееся ключицы. Её сердце — уставшее, но всё ещё бьющееся. Он прислонился затылком к деревянной стенке, закрыл глаза и позволил себе остаться с ней в этом мгновении. Без слов. Без мыслей. Только тишина, луна за окном и тепло, которое он чувствовал — прямо под сердцем. И он знал: как бы тяжело ни было, он будет рядом. Всегда. Фред сидел так довольно долго, пока её дыхание не стало совсем ровным, почти беззвучным. Он чувствовал, как её щека слегка скользит по его плечу с каждым выдохом, и сердце сжималось от чего-то тонкого — нежности, жалости, заботы. Он смотрел на неё — слипшиеся чёрные ресницы, усталое, всё ещё чуть нахмуренное лицо, губы, тронутые сном. Даже во сне Адара казалась уязвимой, как потрескавшийся фарфор. Фред осторожно вздохнул. Он не хотел будить её, совсем не хотел… но сидеть вот так всю ночь, зная, что она могла бы лежать хоть немного удобнее — он не смог бы. И она бы не захотела этого, будь в сознании. Медленно, осторожно, словно в каждой своей клетке он стал мягче, тише, он чуть сдвинулся, прижимая Адару ближе к себе, и встал, аккуратно удерживая её в руках. Она шевельнулась, чуть прижалась лбом к его груди, и он замер, затаив дыхание. Но она снова затихла. Она была лёгкой. Не как ребёнок — нет. А как человек, который давно не ел нормальноиз-за переживаний Он подошёл к кровати и опустился на колени рядом, чтобы не швырнуть её неуклюже, а, наоборот, бережно, как хрустальную чашу, переложить на простыни. Её волосы разметались по подушке, и он уложил прядь за ухо — чёрную, мягкую, как угольный шёлк. Потом потянулся за пледом, что висел на спинке кресла, и бережно накрыл её. Но на этом не остановился. С той же бережной, почти материнской тщательностью он подоткнул плед под ноги, будто это было самое важное дело в мире. Аккуратно, чтобы не задув сквозняком, чтобы тепло держалось, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Он сел на край кровати, глядя, как грудная клетка Адары медленно поднимается и опускается. Всё ещё спит. Всё ещё с ним. Он провёл пальцами по её щеке, почти не касаясь. — Спи, Ада, — прошептал. — Здесь тебя больше никто не тронет. Потом встал, тихо как тень, и вышел, закрыв дверь.