Пролог. Она

Она бежала. Одновременно знакомый и совершенно чужой город мелькал перед глазами смазанными нечеткими картинками, низкие домики сливались в одно, потом снова разъединялись, снова начинали танцевать перед глазами. Двигалась она больше инстинктивно, а не осознанно. Так обычно бывало, когда бесцельно совершаешь прогулки по хорошо знакомым улицам, не слишком задумываешься о пути и позволяешь ногам вести тебя, куда им вздумается. Стояла ночь. Теплая, она уютно укутывала, как пуховое одеяло, которое, тем не менее хотелось поскорее сбросить. Нежиться в ночи в собственной кровати, может, даже жёсткой и неудобной было бы куда приятнее, нежели бежать, накинув его на плечи. Небрежно разросшиеся в этой части города кипарисы и пальмы с любопытством склонялись к ней, словно от ветра, и так и норовили зацепиться то за плечи, то за волосы, из-за чего приходилось дергаться то в одну сторону, то в другую, и она наверняка являла зрелище то ли забавное, то ли жалостливое, но скорее — унизительное. С удивлением она обнаружила, что в этот раз была не босая, но платье на ней казалось слишком легким и воздушным. Длинный подол от каждого порыва ветра так и норовил спутаться под ногами. Не сбавляя темпа, она небрежно схватила нижнюю часть платья и надорвала его. Ткань поддалась неожиданно легко, и какая-то его часть так и осталась лежать в темном углу дороги. Тем не менее часть подола все еще небрежно волочилась по пыльной дороге, и, не желая останавливаться, она подхватила его и ускорила бег. Стоило поторопиться. Она чувствовала это всеми фибрами души, чувствовала, как к ней, за ней тянется шлейф хладной смерти, долгий, длинный, ледяной… неумолимый. Дышать становилось все тяжелее, но она надеялась, что это из-за бега. Она не помнила, как долго бежала, откуда да и не представляла, если честно, куда, но знала, кого хотела там найти. Неровная дорога вывела ее к центральной площади, к фонтану, и в душе вдруг возникла надежда. Давно она не посещала это усталое существо — вымотавшуюся душу и разум. Она была совсем близко, настолько близко, как никогда до того, и позволила себе легкую улыбку. Чуть замедлила бег. Где-то за спиной, далеко в центре столицы, залаяли собаки. Земля у фонтана была выложена плиткой, к нему вели небольшие ступеньки. Отбросив порванный подол, отряхнув на ходу платье, небрежно пригладив волосы, она бегом легкой грациозной лани взбежала по ступеням. И чем дальше, тем шире и шире становилась ее улыбка. Вот еще мгновение, вот второе и наконец, впервые за бесконечно долгое время… Она споткнулась. Скол на верхней ступени. Стопа болезненно согнулась, что-то хрустнуло. Она коротко вскрикнула, взмахнула руками, стараясь удержать равновесие, неловко повернулась боком, и в следующее мгновение звонко приложилась головой о каменную плитку. В ушах зазвенел звук разбитого стекла. Она больше не встала. Почувствовала, как холодное дыхание смерти плавно заскользило по ногам, по бедрам, к животу, к груди, заставляя все органы сжиматься, загораться, и работать тяжелее, медленнее и будто нехотя. Она попыталась двинуться, встать, но тело ожидаемо не послушалось. «И каждый раз так же больно, ― скорбно подумала она. ― Хоть бы раз смерть настигла меня во сне, почему все время надо меня калечить?..» Со временем она поняла, почему, но во сне, как всегда, не вспомнила этого. Кровь потекла из ушей, следующий выдох дался ей с надрывным кашлем. Из рта небольшим всплеском выплеснулось что-то густое и горячее, и покрыло лицо. Капли попали в глаза, и один из них начал жечь, подернутый мутной, бледно-красной пеленой. В горле что-то забурлило, но открыть рот получилось только наполовину, и жидкость потекла из уголка приоткрытых губ вниз, попадая в ухо, и капая на плитку как-то оглушительно громко. Ясная ночь. Облаков не было. Гордо сияла полная красавица луна, мерцая мягким серебристым ореолом словно в утешении. Небо было густо наперчено звездами. Они все как-то сгрудились над площадью, точно хотели увидеть, что же здесь произойдет. И, возможно, ей только так показалось, но две звезды, находившиеся ближе всего к лунному диску, подмигнули ей. Она вдруг обнаружила, что не может моргать, и, может, из-за того, что глаза потихоньку стали высыхать, ей стало казаться, что эти звезды на секунду сверкнули ослепительно-белым, а потом замерцали зеленым и черным. «Как его глаза» ― подумала она в блаженной слабости. Лунный свет мягко разливался по пыльным, едва остывшим после дневной жары улочкам, осветив старые здания с их потрёпанными фасадами, обвитыми висячими растениями. Тишина ночи нарушалась лишь шёпотом ветра, и он словно принес с собой ароматы специй и трав, и легкого дыхания подступающей прохладной ночи. Или это была смерть, что ползла по бесплодным тощим улицам. Во второе верилось больше. Силуэты олив, растущих по кругу площади, тянулись к звездам, как будто стремились прикоснуться к холодным точкам. Она тоже хотела, но руки не слушались, как и все тело. Надежда, загоревшаяся неожиданно ярко, когда она вступила на эту площадь, потухла. Уже не столько боль занимала мысли, сколько чувство простой, человеческой обиды. В этой жизни, в которой все повернулось так довольно неожиданно, в которой впервые сила воли оказалась сильнее происков прошлого, она надеялась на лучшее, что в этот раз все пройдет удачно. Что же, не получилось, несмотря на то, сколько возможностей изначально было. Какая-то плохая шутка — бросить вот так надежду, как кость собаке, из жалости, прекрасно зная что не получится, как прекрасно знают люди, что не возьмут бездомное животное домой и подкармливая ее только ради минутного милосердия. Глаза перестали болеть, как и все тело — или боль стала настолько сильной, что вышла за его пределы, и теперь она жила в ней. Туман перед глазами множился и множился — они высыхали, и зрение становилось все более мутным и туманным. Кто-то вдалеке прокричал ее имя. Она попыталась сделать вдох, но не смогла. Ей могло снова только показаться, но она услышала торопливые шаги. Глаза уже почти не видели, лишь все также мерцали в этом белесо-красном две звезды, зелёная и черная. Кто-то коснулся ее головы горячими руками и позвал по имени. Звезды замерцали ярче. Она сделала судорожный вдох, но выдохнуть уже не смогла. В груди в последний раз дрогнуло сердце, остановилось, и для нее в этот раз всё было кончено. Она проснулась в своей постели. Как всегда это бывало после сна, сначала она не могла вспомнить, где находится и что с ней. Судорожно она двинула руками и ногами, и те легко подались. Пару секунд призрачная боль еще сжимала ее кости и органы, но через пару секунд закончилось и это. Она судорожно провела по лицу рукой, выдохнув от осознания того, что в этот момент все еще была живой. Неизвестно, правда, как долго это продлилось бы, но сейчас все так и было. Понимание этого вызвало облегченный выдох, и она даже нашла в себе силы улыбнуться. Всего лишь сон, всего лишь… Она проснулась. Она проснулась в тот момент, когда тот, кто был там с ней, коснулся ее, она почувствовала этого. Вероятно, он все еще мог оставаться там. Поняв это, она тут же повернулась на бок, протянула руку под подушку и легла на нее, прикрыла глаза, и из-за всех сил постаралась заснуть. Все в этой комнате создавалось ради крепкого, здорового сна: окна выходили во внутренний двор, чтобы не тревожили звуки главной улицы, плотные черные шторы не пропускали по утрам свет, а большие окна всегда оставались немного приоткрытыми, чтобы в комнате царила легкая прохлада. И обычно засыпалось тут прекрасно. Ключевое слово – обычно. Она попыталась вспомнить все техники для быстрого засыпания, которые только знала. Начала медленно и глубоко дышать, сосредоточиваясь на дыхании. Потом перешла к счету овец, коз и некоторой другой парнокопытной живности. Когда и это не помогло, она просто стала себя убеждать: «Нужно спать, нужно спать, нужно спать» — как будто она могла заснуть только благодаря силе собственной воли. В конце концов, воли у нее было хоть отбавляй — который раз подряд воспоминания или оставались с ней, либо приходили довольно рано, и она справлялась с этим, и даже проживала на несколько лет дольше обычного. Через пару минут, когда она обратила внимание на то, что за окном уже щебечут утренние птицы, и где-то вдалеке уже шумели машины, то поняла, что упустила момент, когда все же смогла заснуть снова. Между тем еще десять минут она упрямилась, лежа в постели, кутаясь в одеяло и упорно убеждая себя, что еще может заснуть. Подобное снилось ей часто, но обычно они не находили друг друга. Сон был единственной возможностью встретиться, найти друг друга, и он мог понять, где она находится. Но злодейское прошлое, что не давало покоя и в настоящем, умудрялось разбить ей голову куда раньше. ― Ну, все, ― выдохнула она, понимая, что если она перешла к тому, что злится на несправедливость судьбы, то ни о каком сне не может быть и речи. Она встала, прошлепала босыми ногами по холодному полу и, подойдя к окну, посмотрела на предрассветную Москву с раздражением. Арбат сиял даже ночью. Не такой шумный как днем, он, тем не менее, ни на секунду не засыпал и жизнь в нем текла ночью также стремительно. Обрамлённый зелеными деревьями и величественными фасадами, он ждал появление первых лучей солнца. От калиток старинных особняков до ярких витрин маленьких лавок, где продавали книги и живопись. Женщина скучающе посмотрела на часы, и тонкие губы тронула чуть насмешливая улыбка: ― Три-тридцать-три, ― сказала она, и в тишине комнаты собственный голос показался ей слишком громким. Исторические здания, построенные в разные эпохи, имели свой характер. Одни из них горделиво возвышались, демонстрируя роскошь прежних времен, другие, скромнее, хранили в себе тайны, о которых могли бы рассказать лишь стены. Множество художников, писателей и музыкантов нашли вдохновение именно здесь, в этом особом месте, которое всегда оставалось центром культурной жизни Москвы. Женщина снова немного улыбнулась. Как бы ей не была ненавистна предрассветная Москва, как и любой другой город до нее, в этот час она ощущала умиротворение. В далеко виднелись таксофоны, и она знала, что если завернуть за угол или посмотреть чуть выше этих магазинов, откроется улица преимущественно с аптеками, театрами и пятиэтажными жилыми домами с арками и железными воротами. С верхнего этажа они хорошо просматривались, и сестра, жившая там наверху, все время шутила, что она видит одну Москву, а сестра — совсем другую. Кофейни с украшенными витражами и уютными террасами. Соседние здания, которые раньше были домами для состоятельных граждан, теперь заменялись новыми, строгими конструкциями, отражающими дух времени. Но даже в этих изменениях, которые накладывал на город новый режим, Арбат продолжал оставаться местом встреч, общения и творческого самовыражения. Это был не просто район, а символ надежды и устойчивости, место, где прошлое встречалось с будущим, создавая неповторимую атмосферу, которой так не хватало в бурное время перемен. Тяжело выдохнув, женщина отошла от окна. Накинула на плечи халат и прошла в маленькую кухню, чтобы заварить себе кофе. Уже насыпав молотый напиток в кружку, она, чуть подумав, высыпала его обратно в банку и заварила себе зеленый чай. Добавила много сахара, потому что горьковатый привкус ужасно не любила, и неспешно вернулась к окну. Возможно, ей бы удалось заснуть чуть позже, но с горечью она понимала, что смысла в том уже не будет. Второй раз так не повезет. Женщина посмотрела на небо. Почти что полная луна еще стыдливо пряталась за облаками, но уже становилось ясно — еще дней пять-шесть, и настанет полнолуние. «Весеннее полнолуние. Не удивительно, что он подобрался так близко» ― подумала она, но это не решилась произнести вслух. ― Хотя, может, это и надо было, ― сказала она уже в полный голос, и, прикрыв рот рукой, негромко рассмеялась. Вместе с тем на глазах выступили слезы, и даже когда смех прекратился, они текли по щекам уже бесшумно, капали с подбородка на грудь, несколько капель упали на пол около ног. Она плакала долго и совершенно бесшумно, и только еще неполная луна заглядывала в окно, смотря на печальную женщину. Спать не хотелось. Хотелось умереть.