Глава 1. Иса

Москва

Маргарита негромко постучала в дверь и, не дожидаясь ответа, чуть приоткрыла ее. Никто не вышел ее встречать, и она зашла, плотно закрыв за собой. Ее встретила просторная прихожая с высокими потолками, украшенными лепниной и роскошной люстрой из хрусталя, сверкающей на свету. Пол был выложен паркетом с художественной инкрустацией. Женщина прошла по длинному коридору сначала в залу, потом, чуть подумав, заглянула на кухню. Хозяйки не обнаружилось, хотя Маргарите и казалось, что в это время сестра обычно завтракала. Сестра жила в большой квартире, в том же особняке, что и сама Маргарита с мужем, только этажом ниже. Это было одно из условий Маргариты, прежде чем она в возрасте девятнадцати лет вышла замуж. Чтобы сестра оставалась рядом. Любивший ее до беспамятства тогда-еще-жених согласился, даже если будущая свояченица его несколько пугала. И во всей довольно несчастливой жизни Маргариты, близость единственного родного человека согревала ей душу. Ступая почти не слышно, женщина прошла через гостиную. Квартира сестры была большой, с темными серыми обоями и дверьми, но со светлой дубовой мебелью. Мягкие диваны и кресла, обитые дорогими тканями, занимали центральное место, а кофейный столик из редкого дерева изящно гармонировал с интерьером. На стенах висели картины малоизвестных художников — сестра постоянно упоминала их имена в разговорах, но Маргарита все никак не могла их запомнить — а рядом расположились полки, заставленные книгами как классической, так и современной литературы. Сестра ожидаемо нашлась в мастерской. Сюда нельзя было попасть из коридора; то была смежная со спальней комната. Маргарита прошла, стараясь ничего не разглядывать — для нее спальня всегда была чем-то личным, куда она старалась не вторгаться, но поскольку сестра часто пропадала в своей «рабочей зоне», Маргарита бывала здесь чаще, чем в собственной супружеской. Постель была идеально заправлена, на прикроватном столике мирно тикали часы, стояло два пустых стакана. Маргарита сильно поджала тонкие губы, когда увидела, что рядом с чайной кружкой расположился пузатый бокал на тонкой ножке. Если хорошо присмотреться, можно было заметить пару рубиновых капель на внутренней стенке. Маргарита тяжело выдохнула и прошла в мастерскую. Сестра сидела на высоком, похожим на барный стуле, перед таким же высоким мольбертом, в короткой, выше колена, комбинации с длинными тонкими рукавами. Некогда она была светло-бежевой, но сначала Маргарита тренировалась на ней вышивке, и теперь на спине красовалась большая вышитая синяя птица, а после она превратилась в самую любимую одежду сестры для работы, и то тут, то там бледнели не до конца отстиранные пятна краски. На секунду Маргарита замерла в дверном приеме и залюбовалась сестрой. Чуть улыбнулась. Ее сестра была высокой, с благородной, величественной осанкой; на ее лице читалась несколько горделивая властность. И ничего из этого не терялось даже тогда, когда она, чуть сгорбившись, что-то рисовала. ― Иса, ― негромко позвала Маргарита, и высокая женщина за мольбертом тут же обернулась и улыбнулась в ответ. ― Вот и мое солнышко! ― сказала она так, словно ждала Маргариту долгие годы, пока та где-то пропадала. ― А я-то думаю, что это рассвет никак не настаёт. Исабель Михайловна приходилась Маргарите Николаевна родной сестрой по матери, отцы у них были разные. Отец Исабель был иностранцем, то ли англичанином, то ли французом. Мать Маргариты и Исабель происходила из знатного рода, который будто бы брал свое начало от дочери Маргариты де Валуа, которую та родила вне брака. По семейной легенде ребенок настолько отличался и от своей матери, и от ее супруга, что королева Марго решила отдать его на воспитание в другую семью, страшась гнева венценосного супруга. Как-то ребенок оказался в России, и воспитывался в знатной семье, которая также была связана с Маргаритой де Валуа. Однако куда позже семья утратила почти свое имущество, распалась и потеряла свою фамилию. Девочкам, которые тогда уже многое понимали, объяснили, что некогда именитую фамилию нельзя было произносить даже под страхом смерти. Матери повезло чудом. По ее словам, ее бабушка была ведьмой и предсказывала будущее. Предвидя печальный конец императорской России, она отправила внучку в Европу к дальним родственникам почти за двадцать лет до краха империи. Там мать с хорошим приданым вышла замуж. В начале двадцатого века родилась Исабель. Однако отец её участвовал в различных военных экспедициях и редко виделся с женой. Он умер на руках супруги от плеврита, и женщина вернулась к семье с четырёхлетней малышкой. Вдовья судьба длилась недолго. Через полгода она снова вышла замуж, и родила вторую дочь — Маргариту. Недолгое семейное спокойствие прервала революция. Отец Маргариты, полностью поддерживающий новое движение, добровольно отдавал государству всё, что было у его жены. Мать смогла что-то сберечь, но семья потеряла почти все состояние. Женщина, не выдерживая ударов судьбы, заболела. Долго мучалась, денег на лечение хватало едва-едва, и, хотя отец уже проклинал свою щедрость, исправить было ничего нельзя. Исабель был двадцать один год, когда ее мать умерла. Отец Маргариты ненамного пережил супругу, через два года скончался и он. Единственное, что успел сделать — договорился о браке родной дочери с молодым, подающим надежды инженера, трудившимся на благо нового государства. Так, почти одиннадцать лет назад Маргарита с мужем и ее сестра Исабель оказались в этом особняке. Маргарита Николаевна с супругом занимали весь верх прекрасного особняка в саду в одном из переулков близ Арбата. Сестра жила на нижнем этаже, и из разных комнат открывался прекрасный вид и на сестринский сад, и на оживленные московские улицы. И хотя Маргарите всегда казались их с Исабель похожими, и та, и другая несла след своего отца. В лице Исабель лицо читалось нечто иностранное, и хотя его и можно было назвать совершенно прекрасным, особенно когда женщина, по своему обыкновению, устремляла вперед строгий, неподвижный взор, все же производило какое-то странное, почти зловещее впечатление, что следовало прежде всего приписать необычной странной складке между бровей. Но притом часто в ее взоре, преимущественно в ту пору, когда в саду Маргариты начинали цвести розы и стояла ясная погода, светилась такая приветливость и благоволенье, что каждый чувствовал себя во власти сладостного, непреодолимого очарования. Исабель было уже тридцать пять лет, она не была замужем и не имела детей. Она была в совершеннейшем расцвете лет и достигла зенита, и ее дивная красота походила на ту, которая могла исчезнуть. Но Маргарита, для которая старшая сестра была основой и опорой, часто ловила себя на мысли, что Исабель всегда такой и была. Ни старше, ни младше, ни хуже, ни прекраснее. Всегда, сколько она себя помнила, перед глазами было только ее лицо, каким оно было сейчас; а вот юную Ису, крепко держащую маленькую ладошку сестры у гроба матери, Маргарита вспоминала с трудом, если вообще могла вспомнить. Они обе были худыми, отличались высокими скулами, тонкими губами и темными волосами, и хотя особого сходства будто бы и не было, все без ошибки называли их сестрами, когда те оказывались рядом. Маргарита была чуть ниже Исабель, и волосы предпочитала коротко стричь и укладывать в завитки, в то время как сестра свои черные локоны всегда вытягивала, и либо носила распущенными, либо, в особо жаркие дни, собирала в высокие прически. Маргарита остро оттачивала ногти на тонких пальцах, Исабель мягко их закругляла. Обе женщины отличались красотой, но нельзя было сказать, что одна была красивее другой. Сравнивать их было все равно, что сравнивать две звезды, сравнивать луну и солнце, воду двух морей. Бесполезное занятие. Подумав об этом, Маргарита улыбнулась и тряхнула головой, отгоняя непрошенные мысли. ― Наташа приготовила завтрак. Я подумала, может, ты составишь мне компанию? Маргарита была женою очень крупного специалиста, к тому же сделавшего важнейшее открытие государственного значения, и он мог позволить своей жене — да и сестре ее, при желании последней — вести безбедную жизнь. Маргарита Николаевна не нуждалась в деньгах. Она могла купить все, что ей понравится. Она не знала ужасов житья в совместной квартире и никогда не занималась бытом. Все вопросы по хозяйству ей помогала решать молодая домработница Наташа. Исабель жила несколько по-другому. С трудом перенося чужих людей в своем доме, она обходилась без прислуги, и могла только изредка попросить сестринскую домработницу приготовить что-то и ей. Дома порядок она поддерживала сама. Она никогда не отрицала, что живет здесь только благодаря зятю, и неизвестно, как сложилась бы их судьба без него, но не особо часто говорила об этом вслух. Маргарита была благодарна и без нравоучений старшей сестры. А на все остальное Исабель не могла повлиять. Она бросила чуть задумчивый взгляд на картину. Марго подошла ближе и всмотрелась тоже. ― Патриаршие пруды? ― предположила она, и Исабель кивнула с легкой улыбкой. ― Какой-то обожатель, ― кивнула она. ― Причем выбрал какой-то совершенно необыкновенный ракурс. Мы встречались с ним там, он попросил на месте сделать наброски, чтобы понять, правильно ли я поняла, что и как мне рисовать. Кстати, и наброски он у меня выкупил. Маргарита хихикнула. ― Я бы назвала это странным, но в моем окружении достаточно людей, которые коллекционируют разные вещи. Знаешь, у одного друга Николая есть целая коллекция портретов жены. Он сортирует их по размерам и видам. ― Если ему понадобятся еще портреты — подскажи ему мой адрес, я с радостью пополню его коллекцию. Сестры рассмеялись. Маргарита ласково поцеловала Ису в макушку, покровительственно, словно сама была старшей, и тихонько ушла на кухню. Видимо, благосклонное настроение сестры она посчитала согласием на совместный завтрак. Исабель с легкой иронией представила, как сестра, которая ничего не делала по дому вот уже одиннадцать лет, расставляет тарелки и накрывает на стол, и хихикнула. Тряхнула головой, и снова постаралась погрузиться в картину. У нее было еще минут пятнадцать. Через какое-то время, Маргарита покинула кухню, и стала будто невзначай кружиться около входа в мастерскую. Стараясь быть как можно тише, она заглядывала в комнату, вздыхала, снова выходила. Исабель с трудом удерживалась от смеха и, в какой-то момент сдавшись, закончила последний фрагмент наброска и, решив, что покраской можно заняться позже, вышла к сестре. Маргариты улыбнулась почти виновато, но ее серые чуть косящие глаза довольно блеснули. Когда Исабель вышла из комнаты, Маргарита бросила взгляд на картину, и ее губы сами открылись: ― Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Исабель почувствовала легкий звон в голове. Она чуть ударила себя по левому виску, который разбила во сне этой ночью, и повернулась к сестре. ― Что? ― Да так, ― Маргарита отмахнулась, стараясь выглядеть беспечно, словно случайно вспомнила какое-то стихотворение или рассказ, но Исабель уловила легкое смущение и даже беспокойство младшей сестры. ― Вспомнилось тут. Исабель кивнула, направилась на кухню, и Маргарита почти бесшумно направилась за ней. В одном из зеркал, коих у Исабель в квартире было немало, старшая заметила, что Маргарита снова начала улыбаться. Пусть они и жили в одном доме, времени проводили вместе преступно мало. Маргарита радовалась каждому их такому времяпрепровождению как небольшому празднику. Увидев, как сестра улыбается, Исабель не могла не улыбнуться в ответ. ― У тебя есть планы на день? ― спросила Маргарита, когда они с сестрой сели за стол. Маргарита налила чай сестре, добавила туда лимон и две ложки сахара, и положила два кубика льда – Исабель пила чай только такой. Сестра благодарно улыбнулась, подвинув к себе чашку. Наташа всегда работала на совесть, и если уж сестра с мужем хотели всунуть Исабель домработницу — то ли чтобы поддерживать статус семьи, то ли всерьез считая, что заниматься домашними делами Иса не должна — то повезло, что это была Наташа. Образованная, умная, красивая девушка, почти ровесница Маргариты. Она быстро запомнила вкусы своих хозяев и подстроилась под нелюдимую и временами мрачную Исабель. На этот завтрак она расстаралась — свежие блинчики, сырники, варенье и конфитюр в аккуратных стеклянных тарелочках, талантливо сваренный кофе со сливками. Исабель и не подозревала, что голодна, пока манящий запах не проник в легкие. Ее желудок совсем некрасиво заурчал. Маргарита хихикнула. Исабель прежде всего сделала глоток чая, зажмурилась от удовольствия. Обычно, на завтрак Исабель предпочитала кофе — Наташа делала великолепный. Как-то раз, набравшись смелости, домработница сестры в присутствии Исабель пошутила о том, что Николай Михайлович взял ее на работу только потому, что Маргарите Николаевне уж больно понравился чай с лимоном и мятой, а ее сестре — кофе. Большую часть времени, утром Исабель ощущала себя вялой, слабой. Кроме того, весной усиливались головные боли и сны, вроде сегодняшнего, это ощущалось чем-то тяжелым и болезненным, и только хорошо сваренный кофе мог немного повысить настроение Исабель. Но сегодня она чувствовала себя чуть лучше, и решила обойтись без очередной «дозы» кофеина. На вопрос сестры Исабель не особо заинтересованно повела плечом. ―  Хочу закончить картину. Потом… не знаю. Может, пойду прогуляюсь, ― Иса глянула в окно, невовремя вспоминая недавний сон, но тут же тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Снова посмотрела на сестру: ― А у тебя? Никола уехал на несколько дней, и, может, даже задержится. Он не писал тебе? Мужа Маргариты звали Николай Михайлович. Марго всегда его называла только «Николай», взяла привычку от свекрови, а Исабель, ненамного Николая младше, привыкла по-домашнему звать «Николой», и мужчина весьма благосклонно принял такой знак одобрения от довольно строгой свояченицы. В свое время он был не единственным кандидатом на руку Маргариты Николаевны – про сердце речь даже не шла. Но он спас Маргариту от смерти, и, хотя никому не говорил об этом, Маргарита сказала сестре, и Исабель выбрала его, настоятельно порекомендовав сестре присмотреться к молодому инженеру. Его положение обязывало сужчину часто выезжать на разные промышленные объекты. Если это не относилось к государственно важным объектам, он всегда приглашал с собой и Маргариту, и Исабель — как правило, простые визиты по работе сопровождались салонами, культурными мероприятиями и банкетами. Маргарита соглашалась, но Исабель чаще отказывалась от таких визитов. Но иногда он уезжал в такие места, о которых не всегда мог рассказать. Сейчас он уехал, и сестры не знали, как сложится — может, так и пробудут вне известности до того момента, как Никола откроет дверь и войдет в квартиру, или же придет письмо, в котором Николай пригласит их приехать. Маргарита считала, что лучшее, что было в ее муже — ненавязчивость. Конечно, она не отказывала ему и в других выдающихся качествах. Он полностью обеспечивал свою жену. Денег хватало и на прислугу, и на жизнь, и на капризы Маргариты. За многие годы брака, Николай не попрекнул копейкой ни свою супругу, ни ее сестру, будучи человеком не жадным и полностью доверяющим своей семье. Оградив Маргариту от бытовых забот, не ограничивал в расходах и времяпровождении. Никогда Марго не получала ни скандалов, ни упреков от мужа. Исабель считала мужа Маргариты чуть ли не святым. И на то оснований было достаточно. Включая то, что Исабель прекрасно была осведомлена и о обстоятельствах их знакомства, и из-за его поведения в целом. И то, что Маргарита за все эти годы так и не смогла полюбить мужа — тоже. Сестра жила без той заветной любви, которую Исабель желала ей от всего сердца. И эта тоска сестры, которую она принимала как свою, заставляла Исабель… Маргарита покачала головой. Исабель показалось, что в последний момент она все-таки сдержала улыбку. ― Он уехал только вчера, так что думаю, письма ждать раньше завтрашнего или послезавтрашнего дня не придется, ― мягко ответила Маргарита, но даже не попыталась изобразить искреннее сочувствие. ― Так что я сегодня, наверное, переночую у… подруги. Исабель тонко улыбнулась. Она прекрасно понимала, о какой «подруге» идет речь. Захотелось по-доброму уколоть сестру, сказать, что-то вроде: «Может, правильнее будет сказать, что ты переночуешь у друга?», или «Имя этой подруги случайно не Михаил или Афанасий?», «Отчество этой подруги не на «-вич» случайно заканчивается?», но в итоге не решилась. Шутка показалась слишком грубой. Исабель точно знала, что у сестры кто-то есть. Иса наблюдала брак Марго одиннадцать лет, и никогда еще Маргарита не выглядела подобным образом. Влюбленная, нежная, расцветшая и прекрасная. В браке с Николаем Маргарита никогда такой не была, никогда. Не отрицала, что благодарна мужу, и что он хороший человек, но она его просто не любила. Не смогла. Исабель не собиралась ее в этом обвинять. Как и в том, что она так стремилась к своей любви. Исабель даже по-доброму завидовала. У нее не было ничего из этого. ― Много не пейте, ― с серьезным видом старшей сестры произнесла Исабель. ― Будь хорошей девочкой, Маргарита. В семье никто не называл Маргариту «Рита». Как-то так повелось, что и супруг, и сестра использовали либо полное ее имя – Маргарита, либо обращались к ней «Марго». Исабель порой, желая повеселиться, называла сестру «королева Марго». ― Конечно, ― серьезно кивнула Маргарита. ― Я буду ангелочком, ты же меня знаешь. ― Знаю, а потому в «буду ангелочком» не верю ни на йоту. Сестры снова рассмеялись. Часы мирно тикали. Исабель смотрела в окно, на весеннею Москву. Уже заканчивался март, наступал апрель… ― Иса, ― ласково произнесла Маргарита, накрыв прохладную руку сестры своей. ― У тебя все хорошо? Она смотрела в окно, и на вопрос сестры ответила не сразу. ― Чем же все это закончится? ― вдруг проговорила Исабель. ― Будет апрель. Будет апрель, вы уверены? Да, я уверена. Я уже слышала, и слух этот мною проверен, будто бы в роще сегодня звенела свирель, ― женщина тяжело выдохнула. Маргарита посмотрела нее внимательно и цепко. У сестры всегда начиналось такое в феврале, ближе к весне, весь март и апрель она была какой-то усталой и меланхоличной. Много рисовала, меньше разговаривала. По вечерам она сидела на широком подоконнике в своей спальне и смотрела на ночной город. Так случалось всегда, сколько Маргарита себя помнила. Наступала весна, сестра становилась все тише и тише и сидела в тихом полумраке своей комнаты с мягким светом настольной лампы, где окно было приоткрыто, чтобы впустить свежий воздух. Ее взгляд скользил по лицам людей, которые проходили мимо по улице, как будто она пыталась уловить некое сокровенное, спрятанное за масками лиц. Внутри неё царила тишина — меланхоличная, как дождь, который тихо капал на стекло. Или словно она искала кого-то, ждала… Несколько дней Маргарите казалось, что сестра целыми днями не слезала с этого подоконника. Она приходила, чтобы поставить у столика около окна графин с водой, пустой стакан, холодный чай, который любила Исабель, и возвращалась раз в четыре часа, чтобы долить воды и принести новый чай. Маргарита никогда не спрашивала, мешает ли она своими визитами. Вероятно, боялась услышать «да», хотя точно знала, что никогда не перестанет приходить. А если бы Исабель ответила «нет», то Маргарита стала бы приходить в эти дни еще чаще, сидеть рядом с Исабель, ходить по квартире, заниматься своими делами, и каждый раз поглядывать в приоткрытые двери спальни Исабель. И тогда точно начнет мешать Исе. Так и жили на этих молчаливых условиях.  Будучи ребенком, Маргарита ревновала к этим тихим вечерам сестры, потому что они отнимали время маленькой девочки с ее близким человеком. Но потом… потом было несколько весен, когда Исабель преодолевала себя. Ужасное время их жизни, когда в иной мир ушли мать, отец, когда они сами едва-едва выживали. Когда Исабель должна была заботиться о младшей сестре. И когда все устаканилось, и Маргарита снова нашла свою сестру на подоконнике, она была рада. Это означало, что все было хорошо. Что Исабель могла насладиться этой тишиной. И ждать что-то или кого-то. Словно она ждала то, что изменит ее жизнь. Маргарита хорошо ее понимала. Ведь как-то, она сама вышла из дома с отвратительными желтыми цветами, чтобы изменить свою жизнь, чтобы Мастер нашел ее. Исабель тоже хотела изменить свою жизнь, Марго точно это видела. Но она почему-то ждала, когда это изменений пройдёт мимо ее окон, и она увидит его. Маргарита понимала сестру. А еще помнила, как в тот день, когда она вышла на улицу с желтыми цветами – отвратительными тревожными мимозами, стремящимися к солнцу с последней надеждой, она решила, что покончит с собой, если не найдет его. Николай в тот день был в отъезде. Исабель, и как так только совпало, отдыхала где-то за городом, ища вдохновение. Маргарита, не получись у нее изменить свою жизнь, пришла бы домой и выпила яду. Не держала ее ни сестра, ни врожденная тяга к жизни, ни тем более муж, который был ласковым и добрым, но не любимым. Маргарита не боялась за себя, не боялась умереть. Эгоистично понимала, что ей-то, где она не окажись после смерти, уже не будет больно. Но найти сестру так… Повешенной, отравленной, утопленной. Найти Исабель остывшей, бледно-серой, с закрытыми на всегда глазами… Маргарита не могла и не хотела представлять это. А потому она приходила и продолжала оставлять у подоконника сестры воду и чай с лимоном, двумя ложками сахара, двумя кубиками льда, и радовалась, когда усталые, красные от недосыпа и, видимо, слез, глаза сестры обращались к ней с благодарностью, признательностью и извинениями. ― Иса, ― неуверенно позвала Маргарита. Сестра вздрогнула и улыбнулась. Именно так, как в те дни – измученно, с пустыми глазами. Солнечные лучи проникли на кухню, и маленькие солнечные «зайчики» заскользили по ее лицу, темным волосам. Исабель чуть прищурилась, и от ее глаз потянулись легкие морщинки. Исабель была похожа на фарфоровую куклу. Такая прекрасная и такая несчастная. ― Да, я в порядке, Марго, ― улыбнулась Иса, словно и не говорила ничего до того. ― Почему ты спрашиваешь? Маргарита не стала говорить про то, о чем Исабель и так хорошо знала. Весна наступала каждый год не только для Маргариты, но и для ее сестры. ― Ты мне показалась какой-то… грустной, ― Маргарита не была уверенна, что подобрала хорошее слово, но другое не смогла сейчас вспомнить. ― Как бы, знаешь.... Больше обычного. Ты не устала? ― Нет, все хорошо, ― Исабель перевернула руку и похлопала сестру по ладони. ― Просто спала плохо. Проснулась в три часа и потом только ворочалась. Может, лягу днем подремать и вечером буду бодрее. Может, даже прогуляемся с тобой, прежде чем ты уйдешь отдыхать с подругой. ― Тебе тоже надо отдохнуть, ― твердо проговорила Маргарита. ― Может, я попрошу Николая, и он организует тебе отдых в каком-нибудь доме отдыха? Или отправит на Минеральные воды. ― Посмотрим, ― уклончиво проговорила Исабель, но сестре улыбнулась благодарно. После завтрака Маргарита осталась у сестры. Заходила Наташа, чтобы убраться. Маргарита сначала посмотрела немного телевизор, но, не найдя ничего особенно интересного, взяла наугад книгу из библиотеки сестры и села читать в гостиной. Исабель рисовала, что-то мурлыкая себе под нос. После они пообедали, и обе легли поспать на два часа. Вечером они зашли к клиенту Исабель, чтобы отдать уже готовые картины. Тот был приятно удивлен скорости работы художницы. Довольные, разморённые вечерней теплой свежестью, они прошлись по Патриаршим прудам. Купили мороженое, и, совершенно по-девичьи хихикая, посидели на одной из лавочек. Маргарита потом и не вспомнила бы, о чем они говорили, но она ощущала себя безумно счастливой. А понимание того, что после такого чудесного дня с сестрой она придет в объятья к любимому человеку, согревали ее сердце еще больше. «Я так счастлива, ― подумала она в этот момент. ― Так счастлива… Небо будет милосердно, так и будет продолжаться». На одной из улиц они должны были разойтись. Маргарита чуть обеспокоенно сжала ремешок своей сумочки тонкими пальцами. ― Чем ты займешься вечером? ― Эй, малышка, тут я старшая сестра, ― хмыкнула Исабель. ― Так что не надо тебе обо мне переживать, я не заскучаю. Маргарита закатила глаза. Даже это движение у нее получилось изящным. ― Я переживаю на правах твоей сестры! ― авторитетно заявила Марго. ― Так что давай, Исабель Михайловна, выкладывай все свои планы. Исабель с улыбкой покачала головой. ― Ничего особенного. Почитаю, может, найду что-то интересное по телевизору. Так что не переживай за меня. Маргарита улыбнулась. ― Я люблю тебя, Иса. Она потянулась, чтобы обнять сестру. Исабель обняла ее в ответ. ― И я люблю тебя, Марго, ― она чуть похлопала сестру по лопаткам. ― Отдохни там… с подругой. Маргарита игриво хихикнула, абсолютно счастливая. Исабель вернулась домой уже после десяти, когда оранжевые фонари уже освящали улицы Москвы. Небо над Москвой как бы выцвело, и совершенно отчетливо была видна в высоте полная луна, но еще не золотая, а белая. Дышать стало гораздо легче. Исабель на секунду замерла на пороге особняка, в котором они жили, и посмотрела на луну внимательно. Пару минут вглядывалась в ночное небо, и когда ей показалось, что она рассмотрела среди всех еще мутных звезд, она разглядела две особенно ярких – черную и зеленую. Исабель улыбнулась и подмигнула им.

Испания

Впервые это случилось в семнадцатом веке в Испании. Точного года, тем более даты, она не знала, никто не записывал, кто и когда из обычных людей родился рождения и уж точно этого не запоминали. Исабель родилась там, и в первый, и в последний раз, по крайней мере до Москвы середины тридцатых годов двадцатого века, носила это же имя. Испанское имя, по иронии означающее «Бог мой — клятва; почитающая Бога; заклинающая Богом». Она родилась в небольшой испанской деревне, утопающей в ярких цветах полей и мягком свете южного солнца, в простой семье, и жизнь их текла, как тихая река, в соответствии с ритмами природы. Их дом был построен из красного кирпича, с широкими деревянными окнами, открывающимися на зелёные просторы — это было скромное обиталище, но полное тепла и уюта. Исабель хорошо его помнила даже сейчас. Глава семьи был трудолюбивым фермером. Его руки, загрубевшие от работы, говорили о долгих часах, проведённых на солнце, как он возделывал земли. Каждый день он вставал с первой зарей, чтобы поработать на поле под утренний щебет птиц и гудение насекомых. Его жену звали Анна. Она происходила из семьи священника, а потому была обучена грамоте и этому учила своих детей. Исабель была старшей из трех сестер. Исабель принесла самое большое разочарование. Она не родилась мальчиком. Анна занималась домом. Каждое утро готовила завтрак. Её руки, изящно работающие с тканями и пряжей, создавали яркие носовые платки и покрывала, которые становились непременной частью их домашнего уюта. Анна умела находить радость в мелочах: в ярких цветах, которые она сажала вокруг дома, и в детских улыбках. А потом в Испании началась война. Конфликт между Испанией с одной стороны и Англией в союзе с Республикой Соединённых провинций с другой. Отца забрали, и он больше не вернулся. Несмотря на то, что война в большей степени велась на воде, отголоски ее докатились и до их деревни. Когда в соседней деревне появились английские войны, сеющие насилие, боль и страх, Анна взяла троих дочерей, и они сбежали. В дороге от голода умерла самая младшая из девочек — ей не исполнилось и пяти лет, она погибла от голода. Анна с Исабель и второй дочери добралась до женского монастыря на западе Испании Лас-Дуэньяс, где им дали приют. Сейчас Исабель помнила, что в монастыре ей исполнилось около двенадцати, младшей сестре — девять лет. Сколько было Анне Исабель не помнила, и уже почти не помнила лица и образы из той, первой жизни. Анну сразу определили на пост учительницы, обучать девочек музыке, вышиванию, готовке. Младшая сестра помогала матери. Исабель в основном занималась кухней и посильной физической работой. Когда девочка подросла, она занялась материнской работой, а Анна, уже больная, пусть и не такая уж и старая женщина, занялась копированием священных писаний. Не то чтобы Исабель особо нравилась жизнь в монастыре. В той деревне, откуда они пришли, было несравненно лучше. Но к физической работе было не привыкать, и Исабель смирилась. Конечно, главная мать-настоятельница не была особо нежной, считала, что воспитывать нужно в строгости и боли, не скупилась на порки и наказания, но по крайней мере в монастыре было сухо, тепло, и, если не совершать ошибок — кормили трижды в день. У нее был широкий, но не особо тяжелый круг обязанностей, ничего такого, чтобы она не делала в обычной жизни — молитвы, работа в саду, уход за овощами и цветами, готовка, уборка. Единственное, Исабель почему-то не допускали до обучения детей. Она, также как и девушки ее возраста, училась петь, заучивала наизусть Священное писание. Но учить чему-то младших девочек, мать-настоятельница не разрешала. Хотя было странно — Исабель неплохо шила и вышивала, хорошо готовила, и могла бы кого-то научить. «Не хочет, и ладно, ― расслабленно думала Исабель. ― Мне забот меньше». Исабель жила отдельно от сестры и матери, в комнате с девушками своего возраста, и часто чувствовала себя одинокой. Но плакать и проситься она не собиралась. Она была уже взрослой. В ту весну ей исполнилось восемнадцать. У Исабель была одна четкая обязанность – в воскресенье, среду и пятницу, каждое утро она несколько раз ходила за водой к освященному колодцу и приносила воду, которую использовали для совершения священных обрядов. Так было не во всех монастырях, но в их мать-настоятельница предписывала, чтобы каждая монахиня и послушница совершала умывание святой водой во время утренней молитвы в дни, когда соблюдался короткий пост и в священный седьмой день. Исабель ходила перед завтраком три или четыре раза за водой к колодцу. Исабель даже нравились такие прогулки. Наполненные свежестью, прохладой, робкими лучами раннего солнца. Монастырь утопал в зелени, стоял на отдалённом холме, откуда открывался живописный вид на просторные земли, поросшие виноградниками и оливковыми деревьями. По монастырским стенам, выложенными грубыми камнями, вились растения, взбирающимися по ним, словно природа сама стремилась соединиться с духовным миром. Утром, когда солнце поднималось над горизонтом, его лучи нежно освещали келии монахинь, взывая к утренним молитвам. Но сейчас еще все спали. Исабель спокойно шла к колодцу, улыбаясь каким-то своим мыслям. Она не могла их вспомнить ни тогда, ни после. Все, что она собиралась сделать сейчас она делала уже много раз. Наполнить одно ведро, потом второе. Вернуться в монастырь, снова прийти, и повторить все снова. Сегодня она должна была трижды принести воды. Исабель вернулась за водой в третий, в последний раз. Опустила ведро в колодец, подняла, опустила второе. Она заглядывала в глубину, словно силясь что-то рассмотреть, улыбалась. Вытянула ведро, поставила на землю, чтобы как можно сильнее ухватиться за него усталыми пальцами, прикрыла глаза. Ее спина хрустнула, но тяга это была приятной, и Исабель чуть улыбнулась, чуть изогнулась, потирая поясницу. Когда она подняла взгляд, он уже стоял напротив нее. Сначала он показался ей действительно громадным, словно великан из сказки, что украдкой пересказывали друг другу девушки в ее комнате, но проморгавшись, стряхнув недоумение – в их края чужаки встречались не часто, сейчас, когда война закончилась – и поняла, что мужчина перед ней был просто очень высоким. У него широкие плечи, руки выглядели так, словно он легко мог поднять несколько бревен. Острое, скуластое лицо, короткие темные волосы. Одна бровь казалась выше другой. «Он уже старый, ― подумала Исабель. ― Ему не меньше сорока лет». Его глаза скользили по ее лицу, сначала лихорадочно обвели его, потом тело, до самых ступней. Исабель была закутана с головы до ног, как полагалось благочестивой послушнице — длинная темно-серая туника свободного кроя, даже немного мешковатая, пояс, похожий на грубую верёвку, платок на голове и накидка с глубоким капюшоном, из-под которого выглядывало только ее бледное, вытянутое лицо. Исабель выглядела так. И все равно под взглядом этого мужчины вдруг почувствовала себя раздетой. Исабель недоуменно нахмурилась. Чужаки тут были редкими гостями, а если кто-то и встречался, то они отводили глаза и из уважения не смотрели. А этот смотрел, и абсолютно этого не стеснялся. Незнакомец стоял чуть криво, одна нога его была согнута, как-то болезненно, штанина оказалась покрытой кровью. Да и рубашка на нем хоть и была явно дорогой – Исабель могла ошибаться, но уж больно она напоминала аксамит или алтабас, но потрепанной, одного рукава вовсе не было, причем так, словно волки отодрали. На другой его руке запеклась кровь. Волосы были небрежно взъерошены, а лицо – расцарапано, словно он долго бежал через лес. Мужчина был бледен, и на его бледном лице особенно выделялись глаза. «Они разноцветные, ― поняла Исабель. ― Один черный, другой зеленый. Странно. Настоятельница точно бы посчитала плохим знаком». Он стоял, смотря на нее с каким-то совершенно неясным выражением, и словно одновременно был в бешенстве, и в тоже время… он выглядел удивленным. Он смотрел на Исабель так, словно не верил, что она может стоять перед ним. Хотя, что в ней было особенного? Она ничем не отличалась от остальных. Когда он снова посмотрел ей в глаза, Исабель не выдержала. ― Господин. Вам нужна помощь? На вас напали звери? Тут же она себя отругала. Может, он душевнобольной, или раненный вражеский солдат, и если так — он мог не сразу придумать, что ответить. А она сама дала ему вполне хорошее оправдание. Сейчас он скажет, что да, на него напали волки или медведь, насилу вырвался, и ей придется что-то делать. Она попыталась понять, кем был этот мужчина перед ней – испанцем, англичанином? Среди девушек в монастыре были и немки, и русские, и итальянки, и вроде даже француженки, и женщин Исабель могла различить. Попыталась сравнить какие-то отдельные черты лица с лицом этого мужчины, но быстро поняла, что он не был похож на какого-то конкретного. Или — и эта мысль повеселила Исабель — уж больно он был похож на всех и сразу. Посмотришь одним глазом вылитый испанец, и как только можно перепутать. А чуть прищуришься —нет, какой испанец, немец, сразу видно. Мужчина выдержал паузу. Он так и стоял по ту сторону колодца, чуть подальше, пошатываясь из-за невозможности держать равновесие — у него было что-то с ногой, насколько могла судить Исабель, и не делал попытки приблизиться. Это успокаивало хоть немного. ― Ваша обитель, я слышал, никого не пускает на порог, ― наконец сказал он. Мурашки прошлись по ее спине, но Исабель даже не поняла, почему. Конечно, она должна была спросить, нужна ли этому человеку помощь. Но у этого мужчины была странная аура, вызывавшая такие же ощущения, как будто идешь в одиночестве по лесу и слышишь хруст ветки. Под его тяжелым и будто бы раздражённым взглядом Исабель чувствовала себя обнаженной. А в сочетании с голосом, он напоминал темный шоколад и шелк, хотя и то, и другое, Исабель чувствовала лишь пару раз в жизни. Но между тем, не желая выдавать своего испуга, Исабель гордо приподняла голову. ― Я не предлагала вам зайти, я спросила, нужна ли вам помощь. В обитель и правда редко кто допускался. В деревне неподалёку был приют, которому монахини отдавали часть еды, вещей, иной утвари, а в саму обитель допускались только женщины, желающие посвятить себе служению Богу, чаще всего вдовы, и их маленькие дети, как это случилось с матерью Исабель. Выросшие девочки потом, конечно, могли уйти, но мать-настоятельница потом не принимала их обратно. Никакого временного приюта или убежища. Видимо, считала предательством. На памяти Исабель, никто не приходил в монастырь кроме них, и нескольких старых женщин. Те, кто жил здесь уже давно, говорили, что только два раза к ним заходили мужчины: первый, чтобы освятить построенный монастырь и представить первую мать-настоятельницу, и второй, чтобы представить нынешнюю. Мужчина нагло усмехнулся. Только сейчас его лицо показалось Исабель красивым, хотя изогнутый в усмешке рот и показался каким-то кривоватым. ― Как же вы мне поможете, если я не смогу войти туда? ― спросил он. Исабель прищурилась. ― Вы можете остаться тут, я принесу вам одежду, еду, лекарства, ― твердо произнесла она. ― Что вам нужно, скажите? ― Пока вы будете ходить за помощь, я могу тут умереть. Мужчина улыбнулся, и эта улыбка дико контрастировала с его властной аурой. Такая мягкая и снисходительная, будто откусываешь кусочек свежей помадки. Мужчина неожиданно стал таким приземленным и нежным, что завороженная Исабель на секунду растерялась и не сразу нашла что ответить. Незнакомец смотрел на нее выжидающе, и Исабель вдруг заметила, что его пальцы чуть нервно подергивались. Она тяжело сглотнула, и у нее появилось необъяснимое желание натянуть капюшон посильнее, чтобы спрятаться от внимательного взгляда иностранца. Но тут же оскорбленная собственным желанием она дерзко усмехнулась, глядя в эти разноцветнее глаза. ― Не волнуйтесь. Местом на кладбище мы тоже сможем вам помочь, ― с совершенно естественной иронией сообщила Исабель, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор. Он рассмеялся. Исабель дернулась от неожиданного звука, и снова напряглась. Этот смех начинался с глубокого гортанного порыкивания, которое постепенно нарастало, словно звук струны, натянутой до предела, прежде чем разорваться в чистом, искреннем взрыве удовольствия. Звучал он, как музыка, отзывающаяся на внутреннюю гармонию, неожиданно тронув сердце Исабель. Когда мужчина отсмеялся, Исабель прохладно заметила: ― Вы выглядите потрепанным. Словно… ― Ангел, упавший с небес? ― вскричал он, сладко усмехаясь, как будто мысль о падающих ангелах доставила ему удовольствие. ― Если ангел, и то не столько павший, сколько скатившийся по наклонной, ― ответила Исабель, внезапно поймав себя на мысли, что за раздражением пытается спрятать нечто, похожее на испуг. ― А еще вернее — как демон, с трудом вылезший из ада, ― и, хотя никто не мог из монахинь ее услышать, она машинально добавила. ― Да помилует нас с вами Бог. Улыбка мужчины чуть померкла. ― Меня-то уж точно нет. Исабель неуютно передернула плечами, и наконец решила, что с этим разговором надо заканчивать. ― Так, стало быть, помощь вам не нужна? ― Так, стало быть, вы меня не приглашаете? «Какая раздражающая манера возвращать мне мой же вопрос», ― подумала Исабель, и в этот момент даже не стала убеждать себя, что не испугалась. Он пугал ее. Сильно. Каждая клеточка ее тела была в ужасе, словно она стояла перед медведем, который раньше пробудился из своей весенний спячки, и в самом худшем расположении духа наткнулся на Исабель. ― У меня нет на сие власти, ― ответила она, и к собственному удовольствию, голос даже не дрожал. ― Так что прошу простить. И если не могу оказать вам никакой иной помощи, то я откланиваюсь. Она наклонилась, чтобы поднять ведра, тяжело выдохнула. Исабель выпрямилась, и собиралась сказать прощальные слова, как резко вздрогнула. Мужчина стоял почти преступно близко к ней. Если до того их разделял колодец, то теперь он стоял по той же стороне, что и Исабель, все еще не пересекаю какую-то невидимую границу, но Исабель показалось это слишком близко. «Странно, и как он подошел так близко и так бесшумно?» ― подумала она. Расстояние между ними было не больше вытянутой руки. Колодец вдруг показался Исабель тяжелой, непреодолимой стеной между ними, холодной и крепкой. А от мужчины напротив шел жар. Исабель чувствовала его даже на таком расстоянии. Словно он был больным. ― Теперь, если мне понадобиться помощь, я буду знать, к кому обратиться, ― произнес он, рассматривая ее лицо с такого близкого расстояния. Исабель хмыкнула. ― Даже если каким-то чудом вы попадете в обитель, едва ли вы сможете отличить меня от остальных. Черный глаз мужчины сверкнул, словно на секунду едва заметный зрачок в нем превратился в звезду. ― О, поверьте, прекрасная госпожа, вас я отличу теперь от любой иной. Исабель нечего было на это ответить. Несмотря на тяжесть в руках, она чуть поклонилась. Вероятно, весьма неэлегантно — откуда этому бы научилась — но мужчина даже не улыбнулся. Только его черный, безэмоциональный глаз сверкнул. ― Господин. ― Раз вы отказали мне в приглашении, назовите хоть свое имя, ― произнес он голосом сладким и тягучим, как мед. Исабель почему-то затошнило. ― Если Отец Небесный будет к вам милостив, то в следующий раз назову обязательно, ― ответила она и, более не давая ни себе, ни ему возможность ответа, развернулась и, вероятно, слишком поспешно направилась в сторону обители. Хотела поскорее уйти и даже не скрывала этого. «Хорошо, что это последние ведра с водой, ― подумала она. ― Он выглядит как тот, кто может увидеть мои мысли и дождаться». И хотя она хотела уйти так, чтобы последнее слово было за ней, мужчина усмехнулся и ответил ей. ― Отец Небесный… скорее, если на то будет воля Дьявола. А она будет. Исабель не обернулась. Вздохнув, мужчина развернулся, и тяжело похромал в лес. Разбитое колено нещадно разрывалось от боли. Вот же проклятая ведьма! И составила заклятье так, чтобы он сам не смог с ним справиться. И это он! Покровитель всей этой нечисти. Оставалось лишь надеяться, что кто-то из его свиты окажется достаточно умелым, чтобы унять эту боль. А потом найти эту ведьму и выпустить ей все внутренности. «Возможно, даже развесить ее внутренности по деревьям на этом месте, ― подумал он в мрачном веселье. ― Эту девушку такое явно повеселит». Когда Исабель вернулась в обитель, пыхтя от тяжести, настоятельница уже стояла у входа, сложив руки на груди. Мать Тереза, так ее звали, в честь Святой Терезы де Лизье, была невысокой, сухой старушкой. У нее было вытянутое, скорбное, «лошадиное» лицо. Нависшие сморщенные веки прятали маленькие зеленые глазки, да и вся кожа ее напоминали перетянутый, смятый пергамент. На вытянутых руках проступали вены и крупные морщины. Вся ее фигура была затянута в светло-серую монашескую рясу, что придавало ей вид устрощающий и жуткий. Она выглядела как призрак. (Если бы тогда Исабель знала, кто такие мумии, то сравнила бы настоятельницу с ними) Исабель поклонилась. Ей подумалось, что, если она встретит еще кого-то, к кому надо будет проявить уважение, ее колени просто сломаются. ― Матушка-настоятельница, ― произнесла она, тем не менее, как можно более почтительно. Мать Тереза окинула ее внимательным, цепким взглядом, как ремесленник окидывает придирчивым взором свое законченное творение, ища не идеальности, шероховатости. Ошибки и пятна. ― Ты туда больше не пойдешь, ― сказала она скрипучим, хриплым голосом. Исабель нахмурилась, не сразу поняв, про что она. Мать Тереза, посчитав, что никаких вопросов не последует, тяжело развернулась, и собралась уходить, когда Исабель попыталась возразить. ― Но моя обязанность… Развернулась она неожиданно резко для старухи. ― Я сказала, Исабель! ― громко и уверенно сказала она, но тут же взволнованно заозиралась по сторонам. Исабель стала понимать еще меньше. ― Я сказала, ― повторила она тихо и властно. ― Найдем тебе занятие в стенах обители. Обычно приказы матушки не обсуждались. Это было известно всем, и мало кто пытался нарушить эти правила. Когда Исабель с семьей только появились в монастыре, девушка видела, как некоторые из молодых послушниц порывались что-то пошутить в ответ на слова матери Терезы, поспорить с ней — и как быстро и четко палка опускалась на руки, на спину, на шею. Исабель в детстве как-то обожглась о горячую посуду, и с того момента боялась боли. Поэтому быстро поняв, как надо, Исабель не спорила, не дерзила, вела себе тише воды, ниже травы… … и только Бог и Дьявол знали, как тяжело было молчать, склонять голову, поклоняться. Исабель не была высокого происхождения, но она жила равной среди равных, и приклоняться перед кем-то не умела. Ей пришлось этому научиться. Но иногда врожденая гордость, даже гордыня, неясно откуда взявшаяся, вырывались у Исабель откуда-то со дна души. ― Почему? Мать Тереза недоуменно нахмурилась, словно всерьез удивленная, что Исабель посмела задать подобный вопрос. Исабель сжала руки на коромысле сильнее, сжала зубы, но не стала извиняться и просить прощение за дерзость. Она хотела знать, хотела. ― Я видела, как ты с ним говорила, ― холодно заявила мать Тереза. Исабель не стала отрицать, что этого не было. Больше только разозлила бы настоятельницу, и тогда не получила бы она ни ответов, ни помилования. Только наказание. Кроме того, накажут еще суровее. ― Он выглядел раненным и усталым, я спросила, не нужна ли ему помощь, ― Исабель сказала чистую правду. — Это же христианское милосердие. ― Да что ты знаешь о христианстве? ― зашипела наставница, ощетинившись. ― Делай как говорю. Сегодня останешься без ужина, ― твердо припечатала старуха, но Исабель вдруг заметила, как подрагивали ее пальцы. Словно от страха. ― Удалишься в дальнюю келью и будешь молить Господа защитить тебя, твою душу и бренное тело. В этот раз Исабель даже не позволила старухе развернуться. Ха! Исабель может и боялась получить побои, не хотела этого, но она не понимала, не могла принять то, что ее за что-то наказывают. И за что? Сестры периодически встречали раненных, слабых, и носили им еды, сообщали в город, чтобы людей забрали. За это не хвалили – милосердие, помощь ближнему и все такое, а ее за тоже самое решили наказать? Почему? ― Почему? Мать Тереза прищурила свои маленькие, зелененькие, похожие на крысиные, глаза. Пару секунд она вглядывалась в лицо Исабель, словно стараясь что-то найти, и Исабель была почти уверенна, что мать-настоятельница ей не ответит. Но вот старуха открыла рот и холодно, тихо объяснила: ― Наш колодец стоит на границе освященной земли. Его специально там установили, чтобы мы знали, как далеко можем зайти. Из того леса ничего хорошего никогда не приходило. Только демоны, ведьмы, вурдалаки да оборотни. И тот, с кем ты говорила, хорошим не был. «А я думала дело в том, что я говорила с мужчиной», ― в праздном веселье подумала Исабель, но сдержалась, и не улыбнулась. ― Даже если ты не подалась темным силам, они могли оставить след в твоей душе, смущение, поселить слабость к порокам, ― вдруг не в пример мягче, спокойнее, словно разговаривала с несмышлёным ребенком, объяснила матушка. ― Для того и помолись Господу нашему о спасении. Да будет это во благо тебе, дитя. Мать Тереза ушла. Исабель не стала ее окликать снова, и лишь горестно подумала о том, что за эту христианскую помощь она останется без ужина. «Несправедливо, ― мрачно подумала Исабель. ― Ай, проклятый мужчина! Помогла, называется! Чтобы его волки разорвали!»