Глава 2. Мастер

Москва

Этой ночью Исабель ничего не снилось, но утром она проснулась в таком тяжелом состоянии, словно всю ночь провела в обмороке. Она снова проснулась с рассветом, и заснуть больше не смогла. В этот раз даже выпитый бокал вина не помог. Сон не шел, и женщина решила поработать. Никакого особого заказа она не брала, поэтому просто сидела и рисовала. Сначала она не думала, что будет на холсте, и просто водила карандашом, вырисовывая какие-то абстрактные фигуры. «Стану новым Пикассо с таким состоянием», ― без особого веселья хмыкнула Исабель. Она постаралась настроиться на более реалистичный стиль и нарисовать, может быть, какой-нибудь пейзаж. Не все ее картины рисовались на заказ, многие она просто писала в примерно таком же состоянии бессонницы, но Николай, как и многие члены партии, предпочитал соцреализм, стиль, одобренный советской властью, устраивал выставки для своей свояченицы, где и скупались картины Исабель. Одна из таких выставок должна была пройти через пару недель, и, хотя все картины уже были готовы, Исабель подумала, что еще одна не помешает. Потом она узнала это место. Величественные стены, построенные из крепкого светлого камня, гармонично сочетались с окружающим ландшафтом, словно являлись естественным продолжением горных склонов. На фоне голубого неба возвышался монастырь, похожий на древний замок, обнесенный защитной стеной времени. Вокруг монастыря тянулись горы, и их величие казалось близким и сразу непреодолимым. Рука Исабель дрогнула. Она около секунды бездумно смотреоа на рисунок, а потом с досадой откинула карандаш. — Вот же проклятье! ― громко и недовольно проговорила Исабель. ― Я так больше не могу! ― она вцепилась в волосы пальцами и с силой сжала. ― Приди и найди меня! Я так больше не могу, не хочу! Ее крик затих в комнате, и еще пару секунд Исабель тяжело дышала, ожидая, что кто-то все-таки появится… Но никто не пришел. Она горько усмехнулась, расцепила руки, и постаралась пригладить волосы. Минута отчаяния прошла, Исабель постаралась снова взять себя под контроль. Понимала, что простым желанием и призывом не обойдется, ничего из этого не поможет, к сожалению. За эти столетия – от испанского монастыря до квартиры в Москве – что только она (а если везло — то «они») не испытала. На самом деле много. Если складывалось все удачно, и память к ней возвращалась, Исабель проводила колдовские обряды, старалась вызвать демонов, искала ведьм. Однажды она покончила с собой, надеясь, что в аду ее душу-то найти будет легче легкого. Не помогло – вот она, здесь, снова. Раз в десятый, если не больше. На самом деле, десять было преувеличенным числом. Исабель помнила только четыре — тот испанский монастырь, потом восемнадцатый век в Англии, девятнадцатый в России, и вот она снова здесь. Эти жизни продолжались более двадцати лет, и она их помнила. Вероятно, были еще, либо слишком короткие, либо не особо запоминающиеся. «А может, Вселенная меня так щадит, ― мрачно подумала Исабель. ― Почти триста двадцать лет, если бы я все жизни помнили, с ума сошла бы… Невеста, найденная в психиатрической клинике. Его бы это посмешило». Исабель выдохнула. Она почти не думала о прошлом и большую часть года спокойно существовала, пока не наступала весна. Тогда почему-то игнорировать все происходящее было просто невозможно. И она сидела там, на этом подоконнике, и просто надеялась, что ее либо убьют еще раз, либо уже найдут. Когда они встречались — всего три раза, как раз те, которые она помнила, обычно появлялась надежда. Три раза она, правда, обрывалась, но… но было в этом что-то. Хоть пару дней, но она была счастлива. Последний раз, правда, получился на удивление скандальным, но у Исабель было оправдание… по крайней мере, она так считала. Где-то первые десять лет этой жизни, когда она только вспоминала, что к чему, и была искреннее уверена в своей правоте. Сейчас же… больше хотелось извиниться. Но извиняться было не перед кем, и Исабель просто думала, что ей делать. Решив, что картина уж ни в чем не виновата, но рисовать католический монастырь казалось сомнительной идеей, Исабель позавтракала, обдумала, что можно нарисовать, и когда идея сформировалась, сложила посуду в раковину и вернулась в мастерскую. Она знала, что тот испанский монастырь был разрушен вскоре после того, как она умерла. Так что сюжет вырисовывался хороший — разрушенный монастырь в горах. Для власти это было насмешкой над верой, показателе того, что храмы оказались разрушены. А если кто-то из свиты или он сам заглянет на выставку, то легко поймёт, кто автор картины. «Может, в этот раз даже удастся закончить этот порочный круг» ― мрачно усмехнулась Исабель, заканчивая набросок. Как всегда при ранних пробуждениях, Исабель работала очень плодотворно. Она заканчивала картину и подумывала о том, чтобы устроить себе культурный отдых, когда сестра появилась в ее квартире неожиданно взволнованно, комкая в руке лист бумаги. Когда в комнату постучались, тихо и неуверенно, Исабель решила, что пришла Наташа. Маргарита всегда заходила уверенно, коротко постучавшись, а домработница ее немного побаивалась и при ней старалась вести себя тише. Исабель выдохнула, понимая, что какая-то интимная тишина в ее квартире вот-вот исчезнет, но постаралась «сделать лицо попроще», как всегда говорила мама. В конце концов, Наташа не была виновата в том, что ее навязали нелюдимой Исабель. Но когда Иса открыла дверь, из нейтрального выражение лица быстро стало удивленным. ― Марго? Исабель, честно, не ожидала увидеть сестру еще несколько дней. Точнее, было очевидно, что Маргарита станет приходить домой, чтобы проверять каждое утро почту — вдруг напишет Николай, но Исабель не думала, что влюбленная и окрыленная возможностью побыть с любовником сестра навестит ее так скоро. Но вот сестра стояла перед ней, нервно комкая в руках какую-то бумагу, и смотрела на Исабель виновато и взволнованно. ― Николай написал мне. Предлагает приехать, ― поспешно проговорила Маргарита, сильно сжав губы, а потом вдруг виновато покраснела. ― Извини, я забыла поздороваться. Доброе утро, Иса. Исабель хмыкнула, и кивнула на гостиную за спиной Маргариты. ― Доброе утро, дорогая. Давай сядем, ― когда они обе присели, Исабель взяла сестру за руку. ― И почему ты волнуешься? Обычно, если ты отказываешься… ― Эта не та поездка, от которой можно отказаться. Маргарита посмотрела на сестру, принимая ту ситуацию, что складывалась, но все равно взгляд ее казался расстроенным. Исабель все поняла. Даже без любви, Маргарита показывала себя хорошей женой. Она была ласкова, внимательна, послушна — если не считать последних событий. И она понимала, кем был ее муж. И что ему нужно держать репутацию — тоже. И хотя она не могла подарить ему свое сердце, она всегда появлялась с мужем там, где она должна была быть. Устраивались специальные мероприятия, на которых ведущие деятели страны появлялись с супругами, с детьми — показывали, хвастались. И Маргарита от таких встреч никогда не отказывалась, принимая их как условия контракта, который заключила сама с собой в тот момент, когда вышла замуж. Она была довольно красивой, образованной, знала несколько языков, могла поговорить об искусстве и литературе, когда было нужно — восхищалась советской властью либо же в определенный момент замолкала, и всегда становилась ярким украшением таких вечеров. Исабель задумалась. Было очевидно, что Маргарита не особо счастлива из-за предстоящей поездки — конечно, она хотела провести это время с любимым мужчиной, а ей покинуть его слишком рано. Но если бы все было так просто, Маргарита была бы просто расстроена. А сестра выглядела так, словно чувствовала себя виноватой. ― Понимаю, ты хотела большего, ― понимающе проговорила Исабель. ― Но… произошло что-то еще? Ты взволнована. Рука Маргариты нервно дрогнула. ― Он заболел, ― произнесла она тихо, таким тоном, словно у ее возлюбленного обнаружили смертельную болезнь, после которой ему оставалось не больше трех дней. Исабель сразу поняла, о ком идет речь. И такая постановка вопроса почему-то заставила ее нахмуриться. ― Я тешу себя надеждой, что… ― Он взрослый мужчина и может справиться сам, ― проговорила Маргарита, досадливо поморщившись. ― Но я… я не хочу чтобы он был один, ― закончила она почти шепотом. Исабель ничего не ответила, дала сестре время собраться с мыслями. ― Не хочу, чтобы болел там, в своем доме… Если тебе не сложно, ты могла бы… ― Когда? Маргарита посмотрела на нее со слепой благодарностью во взгляде, и ее тонкие губы дернулись в улыбке. ― Этим вечером. Я оставлю тебе адрес, да и кроме того… Я считаю, что пора вам познакомиться, ― отважно произнесла Маргарита. Минуту Исабель молчала. Подбирала вопрос. ― Все так серьезно? ― Да. Маргарита не сказала «очень», не сказала «безумно», не сказала «я умру без него». Она сказала: «Да». Это было большее, что она могла сказать. Этим она сказала всё. Исабель выдохнула. В голове стали возникать другие мысли, куда менее приятные — ведь если все было так серьезно, Маргарита захотела бы остаться с любимым навсегда. И как она планирует поступить? Она будет разводиться? И как они будут жить потом? Исабель не боялась ни бедности, ни стеснения, в конце концов, у нее было много сбережений, и она верила, что и сестру она сможет как-то поддержать. Но такие крутые изменения в жизни… Насколько ли Маргарита влюблена, если готова к ним? Выдохнув, Исабель тонко улыбнулась. Она положила руку на ладонь сестры, и ласково сжала тонкие пальцы. ― Я навещу его, ― улыбнулась Исабель. ― Не переживай. Марго чуть натянуто всхлипнула. ― Спасибо, Иса, ― негромко произнесла она и потянулась, чтобы поцеловать Исабель в щеку. Чтобы немного развеселить сестру, Исабель отложила работу и провела время с сестрой. Они пытались представить, какие наряды могут понадобиться Маргарите, потом — выбирали к ним украшения, проверяли, в порядке ли одежда. Потом, Маргарита давала какие-то указания Наташе — Исабель громко, недовольно фыркнула, когда услышала свое имя. И почти увидела, как вздрогнула домработница. Конечно, Маргарита Николаевна точно велела верной Наташе присматривать за Исабель, но саму Наташу это вряд ли обрадовало. Потом, они сходили в аптеку, где Маргарита лично купила лекарства, записала, как их принимать. Исабель с трудом молчала, не срываясь на шутки и едкие комментарии. Конечно, было странно видеть такую заботливую Маргариту — Николай был сформированным мужчиной и в такой заботе не особо нуждался, а Исабель была той, кто заботится о Маргарите. Поэтому Иса старалась не делать поспешных выводов. Вполне вероятно, что возлюбленный Маргариты был взрослым, самостоятельным мужчиной, просто сестра, обретя свою любовь, излишне о нем заботилась. Почти нянчилась с ним, как с маленьким ребенком. Исабель легко могла в это поверить. ― Иса, ― негромко проговорила Маргарита, когда они «присели на дорожку». ― Да, дорогая? Марго тяжело выдохнула. ― Пожалуйста, прояви к нему терпение. Он может показаться странным… потусторонним. Но… пожалуйста. Я очень его люблю. Исабель вглядывалась в серые глаза младшей сестры пару секунд, а потом медленно кивнула. ― Я постараюсь его полюбить ради тебя. Маргарита благодарно улыбнулась. Исабель проводила Маргариту до машины, еще раз заверила, что все сделает, и сестра уехала. Не особо счастливая, но по крайней мере с легким сердцем. Исабель, даже если не вдохновилась на знакомство с возлюбленным Маргариты, где-то в глубине души почувствовала интерес. Судя по рассказам сестры, ее возлюбленный был писателем, правда, что-то у него не клеилось с издательством, но Исабель не особо этому удивилась. У многих ее знакомых писателей, действительно толковых и талантливых, с цензурой складывались сложные отношения. Маргарита, бережно охраняя тайну своего возлюбленного, не рассказывала ничего о его произведениях, но Исабель и так уже научилась слышать, и понимала, когда сестра цитировала произведения своего писателя. По нескольким отдельным строкам, конечно, сложно было составить какое-то мнение, но, видимо, теперь у Исабель будет возможность лично оценить талант избранника сестры. «Да и его самого, ― подумала она с какой-то мрачной решимостью. ― Надо знать, кому сестру отдаю, в конце-то концов». Исабель успела еще немного поработать, поужинала, и только после этого направилась по адресу, который оставила Маргарита. Загадочный писатель жил в подвале маленького домика в особняке около Арбата. Исабель немного покружила по району, но наконец нашла этот дом. Вошла, и постучалась в низкую дверь, ведущую в подвал. Окинула взглядом двор — маленькие оконца виднелись над самым тротуарчиком, ведущим от калитки. Напротив, в четырех шагах, под забором, пристроились сирень, липа и клен. Послышалось какое-то копошение, и через минуту дверь приоткрылась. На Ису уставились чуть взволнованные, темно-карие, и какие-то болезненные глаза. ― Здравствуйте, ― негромко, хрипло произнес мужчина, смотря на Исабель с легкой настороженностью. «Действительно болеет, ― мелькнула мысль. ― И глаза у него, как пустыня». ― Здравствуй, ― улыбнулась Исабель. ― Я – сестра Марго, Исабель. ― А, ― выдохнул мужчина и приоткрыл дверь шире. ― Здравствуй. Это был худощавый человек с вытянутым, скулистым худым лицом. В дневном свете его темно-серые глаза казались воспаленным. Его лицо, вытянутое и изящное, гладко выбритое, было словно созданного из мрамора, привлекало внимание чистотой линий и тонкими скулами, которые придавали ему некое аристократическое обаяние. Сравнительно узкий лоб плавно переходил в линии щёк, а их легкий румянец придавал лицу оттенок здоровья, что контрастировало с его хрупкой фигурой. Нос его был длинным и острым. Сам он был невысокий, субтильный, с длинными руками и ногами. Его фигура напоминала стройную и лёгкую ветвь дерева, тянущуюся к свету. Ему было около тридцати восьми, явно не больше сорока пяти. Темноволосый, с легкой сединой, он кутался в длинный серый халат, обут был в тапочки на босую ногу. И было что-то в его образе, что-то такое… «Он тоже из наших, из аристократов, ― вдруг поняла Исабель. ― Хорошо…» ― Марго говорила, что вы придете, ― выдохнул писатель. ― Но я, честно, надеялся, что она пошутила. Я же не ребенок, чтобы за мной следить. ― Не поверите, я сказала ей тоже самое, ― хмыкнула Исабель. ― Как себя чувствуешь? На секунду мужчина явно был озадачен тем, как легко и неофициально, даже не начиная знакомства с полагающегося обращения на «вы», обратилась к нему Исабель. Даже со своей возлюбленной он до сих пор разговаривал только так, находя особое удовольствие в их церемониальном общении. Но вместе с тем, Маргарита Николаевна —это не ее сестра, это его Марго. Так может, интуитивно, как женщина, Исабель выбрала самую правильную ноту общения? Обдумав это меньше, чем за пару секунд, он улыбнулся ей, и решил, что будет говорить с ней так, как она захотела. Поддержит тон. ― Небольшая простуда, вот и все, ― легко отмахнулся мужчина. ― Марго слишком уж сильно за меня переживает, ― он выдохнул, но тут спохватился, и чуть улыбнулся. ― Извини, что держу на пороге. Проходи. Чаем напою, познакомимся. Исабель улыбнулась, и когда мужчина отступил, прошла внутрь, но тут же вспомнила, что не была озвучена одна важная вещь. ― Ты не назвал мне свое имя, ― вспомнила Исабель. Мужчина молчал и проговорил как-то смущенно. ― У меня больше нет имени, и фамилии тоже нет, ― и прежде, чем Исабель успела удивиться или как-то вообще среагировать на это заявление, тут же уточнил. ― Твоя сестра зовет меня Мастером. Ты можешь звать меня также. Исабель равнодушно пожала плечами. ― Если тебе так удобно. Она прошла дальше по коридору, который, как в норе, уходил вглубь, чтобы потом плавно перейти в небольшую кухню в передней, и в ней раковина с водой. Здесь Исабель уловила запах сестры, и ее губы тронула улыбка. Невозможно было представить Маргариту Николаевну здесь, в этой передней, готовящей что-то, но эта картина почему-то встала перед глазами так ярко, что Исабель не смогла сдержать короткую улыбку и негромкий смешок. Мастер, будто понимая, что ее повеселило, улыбнулся тоже. ― Мой товарищ навестил меня, ― предупредил Мастер, чуть тяжеловато, видимо из-за болезни, спускаясь вслед за гостей. ― Пожалуйста, не переживай… Все, что Мастер говорил дальше, Исабель уже не слышала. Она повернулась, чтобы увидеть визитёра возлюбленного своей сестры, и ей показалось, что в одно мгновение она лишилась и слуха, и голоса. Разве что не ослепла. Он сидел перед ней. Ничуть не изменившийся с их последней встречи или даже с первой. Не стал старше или моложе. Он сидел на диване здесь, в гостиной Мастера, любовника сестры Исабель, и был все таким же высоким, с широкими плечами и сильными руками. В тот момент, когда они посмотрели друг на друга, его острое, скулистое лицо исказилось чем-то, напоминающим недоверие. Короткие темные волосы колыхнулись от его резкого движения вперед, упали на лицо. Его разноцветные глаза расширились. Сухие губы Исабель открылись, и она позвала его по имени, без единого звука.

Испания

Через неделю своего «заточения», которые Исабель только сейчас стала воспринимать таким образом, она искренне надеялась, что того мужчину все-таки задрали волки. Конечно, мысли были греховными, дерзкими, но Исабель так злилась, так злилась! Их и до того не радовали особой свободой передвижений. Но раз в неделю, за хорошее поведение, некоторых сестер выводили в город — помочь старшим купить ткани, продукты, договориться о каких-то делах. Продукты, конечно, привозили напрямую в обитель, но, Исабель так понимала, что и самим матушкам было тяжело сидеть в четырёх стенах, даже если стены эти были большими. Городком, конечно, это место можно было назвать с трудом — скрытый в тихом уголке Земли, со своими улицами, вымощенными гладкими, отполированными камнями, извивающимися между уютными домиками, покрашенными в тёплые солнечные оттенки — от насыщенного терракотового до нежного кремового. Крыши были устланы мягкой красной черепицей, придавали всему ансамблю особую яркость, а солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь облака, освещали каждые уголки этого живописного места. Больше, конечно, он походил на деревню, но на многие мили больше не было ни одного дома, поэтому эта маленькая территория и называлась «городком». И часто в сопровождении оказывалась и Исабель — она не конфликтовала ни с кем, была спокойной, вежливой, и если не считать последней стычки с матерью Терезой из-за разговора у колодца, то вела себя тихо. И эти прогулки в город, как и ранее прогулки к колодцу, были ее маленькой отдушиной. Это была… свобода. Сомнительная, но свобода. Исабель ощущала ее, когда шла по узкой, вымощенной камнями тропинке, которая петляла среди уютных домиков маленькой деревни. Ощущала, как вокруг нее расцветало это чувство — легкое, как утренний туман, и чистое, как свежий ветер, пронизывающий каждый уголок этой тихой местности. Каждый шаг напоминал о простоте и непосредственности жизни, давно забытых в ритме городской суеты. Здесь, в селе около монастыря, царила тишина. Отголоски войны доносились, но едва-едва слышно. Здесь продолжалась простая, легкая жизнь, завязанная на домашних хозяйствах, общих работах. Люди строили дома, пасли скот, выращивали и собирали урожай, готовили еду, растили детей. Молились Богу. Иногда из высоких комнат монастыря, Исабель видела яркие огни — городок что-то праздновал. И хотя они были там, а она – здесь, за этими высокими стенами, какая-то смутная радость появлялась в ее сердце. Она ощущала себя сопричастной, ощущала себя там. И когда Исабель с монахинями выходила в город, на пару мгновений она могла представить, что тоже гуляла на том празднике. А теперь ничего этого не было. Ни прогулок к колодцу, ни этих выходов в город. Даже более того — ее запрятали поглубже в обитель, и она занималась вышивкой и другой работой с тканью, и так много и долго, что даже на улицу было сложно выйти. А когда она, наконец-то, вырывалась на свежий воздух, ощущала себя под наблюдением. Казалось, мать Тереза постоянно наблюдала за ней, Исабель чувствовала ее взгляд постоянно. «А все из-за одного разговора, ― мрачно думала Исабель. ― Вот и проявляй милосердие, оставила бы его умирать – и жила бы себе спокойно» Так шла неделя, вторая. На третью Исабель попыталась с самым покаянным видом выпросить у матери Терезы разрешение на то, чтобы выйти в город, но ответ был коротким и отрицательным. Сестры потом долго хихикали, что в комнату матушки Исабель заходила, покорно склонив голову, спрятав глаза, а вылетела оттуда с гордо поднятой головой и яростно сверкающими глазами. ― Ты была прям настоящей ведьмой, ― хихикнула младшая сестра во время обеда.

Исабель знала, как ее зовут раньше, но сейчас у нее была только одна сестра, и имя девочки из той далекой первой жизни ушло из ее памяти.

Трапезы были одним из немногих моментов, когда Исабель встречалась со своей матерью и сестрой. На фразу девчушки она шикнула. ― Скажи об этом еще громче, тогда меня вообще запрут где-нибудь. Девочка, с присущей десятилетним детям горячностью, собралась вступить в словесное противостояние, которое обещало явно быть довольно громким, но мама — Анна — ласково, но властно коснулась плеча младшей дочери, и та замолчала.

Намного позже Исабель думалось, что эта женщина, ее самая первая мама, часто появлялась и в других жизнях, уж больно знакомыми и родными казались прикосновения, поцелуи и слова, и в тех жизнях, где она даже не успела вырасти, она от всей души сочувствовала женщине, потерявшей своего любимого младенца.

Анна посмотрела на Исабель. Исабель уже знала, что та скажет. ― Матушки-настоятельница желают тебе только добра, ― произнесла она тихим, покорным голосом. ― Они заботятся о твоей душе, берегут ее. Матушка Тереза прячет тебя ради твоего же блага. Значит, она испугалась за тебя и желает защитить. Исабель никогда не злилась на Анну за то, что та не могла защитить старшую дочь перед строгими нравами настоятельниц. Понимала, что это все особенности воспитания, особенности той жизни, которая у Анны была. Да и, кроме того, откуда было взять на то силы – муж погиб, одна из дочерей умерла. Анна сделала для них все, что могла, ее две последние дочери были одеты, обуты, согреты и сыты. Они засыпали в постелях, под надежной крышей.

Когда люди стали больше узнавать о душевных болезнях, Исабель пришла к выводу, что у Анны тогда была депрессия или иное схожее расстройство.

― Я знаю это, ― выдохнула Исабель. ― Я благодарна матушке, ― сказала она машинально, потому что здесь быстро привыкла благодарить старших наставниц. ― Но я так… я устала сидеть здесь. Я хочу выйти и погулять. Анна с сочувствием погладила ее по щеке, и Исабель улыбнулась, ощущая теплоту материнского прикосновения. А потом ее глаза вдруг сверкнули. ― Я подумаю, что можно сделать, ― вдруг сказала Анна, но Исабель только нахмурилась. ― Мама? ― Все хорошо, доченька, ― проговорила женщина мягко. ― Я подумаю, ― повторила она. Исабель попыталась порадоваться, и у нее это даже получилось. И получилось отмахнуться от того ощущения, схожего с тем, что она испытывала рядом с тем мужчиной. Исабель не была уверена, сделала ли что-то мама, но на следующей неделе ей сообщили, что она все-таки пойдет в город. На самом деле, этому предшествовала целая вереница случайных событий. (Опять – позже Исабель узнала, что это совсем не случайности, но тогда это выглядело именно так). Мать Тереза была уже не так молода и часто болела, и ее обязанности брала на себя другая старшая настоятельница. Весна выдалась холодной, и мать Тереза слегла с неожиданно тяжелой болезнью. Мать Мария заменяла ее. Во многих делах ей помогала Анна — женщина, которая умела хорошо читать и считать, и ответственно вела дела. Это была первая случайность. Вторая – Исабель неожиданно показала себя не только талантливой швеей, но и художницей, и наставница доверила ей не только шитье, но и роспись ткани. Было что-то в том, как Исабель подбирала цвета, как ложилась краска из-под ее рук, какими выходили узоры. А еще она хорошо разбиралась в самих красках — как смешать, какую выбрать, и поэтому когда наставницы решали, что нужно купить в городе, и встал вопрос о красках, выяснилось, что многие у них закончилось, а краски не привозили так часто, как продукты и ткани. Старшая швея посоветовала взять в город Исабель. Мать Мария отказалась — помнила, что мать Тереза железно не хотела выпускать эту девушку из обители, но благодаря третий случайности — одна из девушек-швей подхватила какую-то заразную болезнь, и из тех немногих, кто с ней не контактировал, для похода в город за краской и другими материалами, оказалась Исабель. Анна мягко настояла, и мать Мария согласилась. Исабель была так рада, что сделала вид, что не услышала, как мать Мария просила наставницу по шитью не отпускать Исабель далеко от себя. Боже, Исабель и забыла, как это хорошо — гулять, когда твоя прогулка не ограничивается территорией обители. Небо над городком было окрашено в мягкие пастельные тона голубого и синего. Откуда-то со стороны тянуло водной прохладой — совсем близко от городка проходила большая река. Сам городок был словно пропитан ароматами еды — запах свежего хлеба, оливкового масла и пряных трав, крепкого вина. Основную площадь украшал яркий фонтан, это было самое оживленное место в городе; именно здесь видела огни Исабель, когда выглядывала из своей обители в высокие окна. Здесь смеялись дети, играющие вблизи, громко и эмоционально разговаривали взрослые, обсуждая последние новости или просто делясь историями из жизни. Здесь было много торговых и ремесленных лавок, продавались вязаные корзины, керамика, украшенная разноцветными узорами. В базарный день, да еще если погода хорошая, можно было почувствовать себя здесь как на празднике. Особенно Исабель нравилась лавка пекаря. У нее не было денег, чтобы что-то купить, даже небольшую булочку, но и просто посмотреть было приятно, особенно на ярко расписанные торты или печенье. Исабель понятия не имела, чем их украшали, но это казалось произведением искусства. Здесь словно время текло медленнее. Исабель вдруг подумала, что этот маленький испанский городок станет для нее не просто местом на карте, а настоящей находкой, наполненной жизнью, вкусом и бесконечным очарованием. «Что-то здесь случится, ― подумала она. ― Что-то судьбоносное». Но понравится ей это или нет странное предчувствие как-то не сообщило. Конечно, праздно разгуливать по городу сестрам из обители запрещалось. Мать Тереза следила за это очень строго. Насколько знала Исабель, эта женщина всегда жила в монастырях. Кое-кто из соседок по комнате шептался, что мать настоятельницы изнасиловали пьяные солдаты, но считая аборт – грехом, она оставила ребенка. Она ушла в монастырь, родила девочку, и хотя они обе оставались в одной обители, женщина не хотела растить новорожденную, даже не видела ее ни разу. Терезу вырастили монахини. Потом она перешла в другой монастырь, потом — в третий. Божьи обители были всей ее жизнью, не удивительно, что мать Тереза свято почитала все правила и ограничения, что были. Но матушка-настоятельница Мария была на порядок проще и спокойнее. Она происходила из хорошей семьи, и в обитель пришла по собственному желанию, а потому и к младшим относилась мягче. Как только те выполняли свою работу, им разрешали пойти погулять, немного развеяться. Девочек из монастыря всегда отличали, отличали по одежде, по прикрытым лицам. Многие были приветливы, угощали чем-то, дарили какие-то безделушки. Исабель быстро выполнила свою работу, отдала ткани и краски матушке Марии. Женщина ждала своих подопечных в одной из лавок, где ей налили теплый чай и предложили теплые булочки. Она снисходительно улыбнулась, и по этой улыбке Исабель поняла, что самая первая выполнила свое поручение. ― Будь аккуратна, дитя, ― сказала матушка-настоятельница. ― Матушка Тереза не так просто хотела оставлять тебя в обители. Береги себя. Если что – сразу возвращайся. ― Я не буду уходить далеко, матушка, ― послушно кивнула Исабель, глубоко поклонившись. В пекарне ей тоже дали булочку. Такую, что она обжигала руки, но Исабель взяла ее с благодарностью и без сомнений. В обители сладкое давали только по большим праздникам. А это — настоящая сладость, с изюмом и орехами. Исабель съела ее, пока шла по улицам, улыбаясь и обжигая язык. Но вместе с тем ощущая себя счастливой. Она миновала площадь и свернула в сторону. Тут жили в основном богатые люди, и за их домами открывался прекрасный вид. Зеленые холмы и поля, где паслись кони и овцы, сады, где росли фрукты, огороды с овощами. Один из работников, трудившихся в саду, увидел Исабель и, поздоровавшись с ней, предложил яблоко. Исабель не стала отказываться, спросила имя хозяина этих земель, пообещав помолиться. И имя работника спросила тоже. Исабель направилась в сторону дикого черешника. Он рос между садами двух хозяев, за ним никто особо не ухаживал, но его обнесли забором, чтобы звери не вытоптали. Каждый мог съесть ягоды с куста, но и все в городе то поливали эти кусты, то рыхлили землю, чинили забор. Кто-то даже сделал небольшую лавочку и оставил глубокую чашку, чтобы можно было набрать ягод и сесть, отдохнуть. Исабель именно этим и занялась. Было хорошо. Спокойно. Исабель лениво размышляла о самых разных вещах, не сосредотачиваясь ни на одной мысли точно. Перевязать что ли платок на голове, а то вот-вот свалиться?.. Швея обещала научить ее новому рисунку на ткани, даже обещала выхлопотать полотна – для тренировок. Надо было бы еще получше поучиться вышивке, а то не особо красивые стежки получались, да и мерки снимать пока Исабель не особо умела. А еще, девушки в комнате говорили, что есть какая-то книга… ― Моя прекрасная госпожа. Исабель резко развернулась. От резкого движения платок соскользнул на плечи, и солнечные лучи резво заскользили по каскаду черных волос. Их предписывалось убирать в косу, но перед самым выходом из обители петля для волос лопнула, и Исабель не стала никому ничего говорить, боясь потерять и так призрачную возможность выйти за стены обители. Его глаза сверкнули. Исабель могла бы сказать «хищно», он посмотрел на ее волосы так, словно оценивал каждый локон. Без крови, чистый и аккуратный он выглядел лучше. Высокий, широкоплечий, с чистыми, аккуратно уложенными волосами, в простой, но добротной и аккуратной одежде, в черной рубашке и штанах. Он стоял, опираясь на довольно изящную трость, и Исабель вспомнила, что в первый раз, когда она видела его, у него было разбито колено. Вероятно, травма оказалась серьезной. Сожаление на мгновение вспыхнуло в ней — и также быстро погасло. Она гордо приподняла голову, и хмыкнула. ― О, это вы. Вас все-таки не съели волки. Мужчина рассмеялся, и подошел ближе. Исабель напряглась, отодвинувшись на другую сторону скамейки — с одной стороны, жест вежливости, чтобы явно травмированный мужчина мог присесть, а с другой — чтобы держаться от него расстоянии. Пришельцу хватило такта и понимания. Он присел на край скамейки и не постарался приблизиться к Исабель. Внимательно взглянул на нее своими разноцветными глазами ― вблизи они были такие пронзительные, словно Исабель смотрела на небо, зная, что эта бесконечность должна пугать, но, тем не менее, она завораживала. ― А вы надеялись? ― спросил мужчина. ― Я ждал вас около того колодца почти каждый день, а вы все не приходили и не приходили, ― заявил вдруг он. Исабель хмыкнула, но прежде, чем ответить, взяла небольшую ягодку и съела. Было совершенно ясно, что мужчина рядом с ней — не тот, кого стоило дразнить, и даже более — кого можно было бы дразнить. Но Исабель решила, что хуже себе не сделает. Будь она обычной горожанкой — подумала бы еще, а так — поговорит с ним, потреплет нервы немного, а потом уйдет обратно за стены обители. «Что он может мне сделать? ― думала она. ― Прикоснётся – закричу». ― Из-за разговора с вами мне запретили, ― заявила она довольно капризно. ― Матушка-настоятельница думает, что вы демон, ― чистосердечно призналась она. Мужчина хмыкнул, и его черный глаз сверкнул. ― О, она ошибается. Я сам Дьявол. Исабель на секунду ощутила, как от этих слов побежали мурашки по позвоночнику. Что-то ледяное сжало ее сердце, и на секунду Исабель стало трудно дышать. Безэмоциональный черный глаз пришельца скользил по ней, мужчина ничего не говорил, но Исабель быстро взяла себя в руки. Правда, что это он? Исабель верила в Бога и ангелов, а значит верила в Дьявола и демонов, но считала, что они были куда сложнее, чем их представляли матушки и настоятельницы. Да, хитрые, опасные, дерзкие демоны представляли угрозу для душ людских, но Исабель не верила, что они могут вот так прийти и заявить, кем они являлись. Демоны соблазняли и унижали, а человек мог этого даже не понять. На такое заявление лучше было бы оскорбиться, особенно ей — послушнице в монастыре. Но Исабель лишь хитро прищурила глаза. ― Высокое положение, ― заметила она. ― Знаете, вы были бы осторожными. Дьявол может и обидеться. Мужчина не прекращал улыбаться, словно мысль о разгневанном Дьяволе веселила его. Исабель нахмурилась, но прежде, чем она успела бы возмутиться, он заговорил о другом. ― Может, мы прогуляемся с вами? ― мягким, теплым и соблазнительным голосом. Исабель тут же ощетинился.                                  ― Ни за что! Она стремительно встала, собираясь уйти поскорее. В прошлый раз за один только короткий разговор ее наказали и фактически заперли, а если кто-то увидит, что они гуляют… да ее сошлют куда-нибудь! Запрут в старых, холодных комнатах в самом низу, да так, что она даже во внутренний двор не выйдет! Исабель развернулась и, уже собралась было бежать подальше, но мужчина встал прямо перед ней и мягко придержал за локоть. Исабель замерла на секунду, а потом резко дернула руку, стараясь уйти от прикосновения, очевидно неуместного, но мужчина удержал ее. ― Обещаю, моя прекрасная госпожа, вы не пострадаете от нашей прогулки, ― негромко, проникновенно проговорил он. ― Никто нас не увидит, никто не расскажет, ― его пальцы сжались на ее локте, мягко, но требовательно. Ладонь тут же стала теплее, нагревшись от кожи. Это было так нежно и пронзительно, что Исабель вспыхнула румянцем, желая скрыться от пронизывающего взгляда неизвестного. ― Я настаиваю. Вы мне должны, прекрасная госпожа. Он оскалил зубы в улыбке, стараясь выглядеть, вероятно, дружелюбным, не понимая, насколько он на самом деле пугающий. Но вместо того, чтобы дрогнуть и испугаться, Исабель оскалила зубы в ответ. Ее сердце билось так сильно, что могло бы проломить грудную клетку. ― С чего бы это? ― Вы бросили меня умирать. Исабель громко фыркнула. Хотела отпрянуть, вырвать руку, но, во-первых, не была уверена, что получится, а во-вторых, уж больно властно и покровительственно ощущалась чужая рука на локте. Как-то спокойно, уютно. ― Я предложила подождать меня. Это вы отказались. Да и вы не умерли. ― И вы все еще расстроены из-за этого, да? ― спросил он, и его глаза светились невероятным весельем. Его голос был такой красивый, мощный, светлый — в нем звучала сама жизнь, и хотелось плакать и смеяться одновременно. «Да он смеется надо мной!» ― поняла Исабель, но злости это понимание вопреки всему не вызвало. Исабель устало выдохнула. Мужчина отпустил ее, видимо подозревая, что она больше не попытается сбежать, и оперся на свою трость. Минуту они внимательно смотрели друг на друга. Исабель даже показалось, что в этой тишине она даже слышала, как билось его сердце в широкой груди. Хотелось бы сказать, что он смотрел оценивающе, словно Исабель была кобылой, которую продавали на рынке, и очень удобно было бы сейчас оскорбиться и уйти, но… но взгляд был иным. Он смотрел на Исабель, но не оценивал. Она не сразу поняла, каким был этот взгляд. Любующимся. Мужчина ей любовался. Смотрел на нее, но ничего противного в этом взгляде не было. Этот взгляд заставил Исабель задуматься о том, была ли она красивой? Было ли чем любоваться? Смущенная и озадаченная этими размышлениями, Исабель села обратно, поставила на колени чашку с черешней и задумчиво съела пару ягод. Мужчина снова сел, в этот раз чуть ближе, и Исабель, чуть посомневавшись, протянула ему чашку. Тот взял ее пару круглых ягодок с довольной улыбкой, и благодарно кивнул. ― Откуда вы? ― спросила Исабель гораздо спокойнее, словно и не было между ними последних минут. Пришелец не прекращал довольно улыбаться. Исабель невольно залюбовалась его зеленым и черными глазами с отражающимися в них золотыми крапинками. ― Допустим, из Пруссии, ― ответил он, протянув руку и без разрешения взяв несколько ягод. ― А вы — испанка? ― Да, ― Исабель чуть пожала плечами, удивленная таким простым вопросом. Словно ответ не был очевиден. ― Почему вы живете в монастыре? ― снова спросил мужчина. Исабель прищурилась, глядя на него. ― А вы не думаете, что это личный вопрос? Неизвестный чуть улыбнулся. Он встал, снисходительно улыбнувшись тому, какой сразу настороженной стала Исабель, взял с ее колен пустую чашку – он прошел так близко, что Исабель ощутила близость его горячей кожи и запах, необыкновенной свежий, прохладный, запах апельсина, бергамота, петитгрейна, лимона, кориандра лаванды, кедра и сандала. Одновременно строгий и в меру мягкий, сдержанный и чувственный. Этот запах, казалось, проник не только в ее легкие, но и обжег изнутри все ее нутро. Исабель вздрогнула. Мужчина, словно не заметив этого, принялся собирать ягоды. Исабель удивленно приподняла бровь, явно не ожидая, что кто-то, кто выглядит, говорит и ведет себя подобным образом, снизойдет до того, чтобы набрать ей черешни. Исабель, конечно, не знала, кем был этот мужчина, но то, что он был не простым горожанином и даже не из гильдии торговцев было очевидно. Исабель назвала бы его дворянином, не меньше. ― Позвольте, я угадаю, ― сказал он, не отрываясь от своего занятия. Он стоял к Исабель спиной, и она позволила себе закатить глаза. ― Как-будто если я не позволю, вы не заговорите, так что прошу вас. Сделаем вид, что я вам действительно разрешила. Мужчина рассмеялся. Он повернулся к ней, с полной тарелкой черешни, и, подойдя, аккуратно поставил чашку ягод на колени Исабель. Она замерла, и подождала, пока он сядет, боясь даже шелохнуться, чтобы ненароком не прикоснуться к нему. ― У вас южный акцент, ― легко, с долей какого-то самодовольства проговорил он. ― А мы находимся на западе. Вероятно, в вашу деревню пришли англичане, и вы бежали сюда. Обменяли свою свободу на жизнь, ― закончил вдруг он с какой-то неясной, то ли осуждающей, то ли презирающий, или даже сочувствующие интонацией, и только тут Исабель догадалась заглянуть ему как следует в глаза, и убедилась в том, что левый, зеленый, у него совершенно безумен, а правый – пуст, черен и мертв. «И неясно, с кем было бы проще справиться ― с безумцем или с демоном, ― подумала Исабель. ―  Хотя от демонов у меня хотя бы есть молитвы, а безумец ударит по голове, и ничего я с ним не сделаю». Мелькнула мысль, что раз у нее зародились подозрения в здравии собеседника, Исабель могла бы просто соглашаться с ним, вести себя спокойно и послушно, и просто быстро убежать, когда появится возможность, но у нее, как всегда, не получилось сдержать язык за зубами. ― Прозвучало довольно пренебрежительно, ― заявила она, поправляя платок на голове. Немец молчал, глядя на то, как Исабель возиться с платком, пряча под него темные волосы, и только когда она закончила и также молча уставилась на него, он дерзко усмехнулся: ― Я угадал? ― Почти, ― со всей возможной снисходительностью, словно и вправду делала одолжение своим ответом, проговорила Исабель. ― Англичане были в соседней деревне. Мы убежали раньше, чем они пришли. Но я не считаю, что мы обменяли свободу на жизнь, ― вдруг возразила она уверенно, и черный глаз мужчины снова сверкнул. ― Жизнь — это жизнь. Это возможность что-то изменить, свобода выбора. Ничего нельзя изменить, лишь когда ты мертв. Исабель отвернулась, не зная, ответит ли что-то мужчина на ее слова, или снова попробует съязвить. Она сказала то, что хотела, то, в чем была уверенна. Жизнь в монастыре не была плохой. Ограниченной — да, строгой — да. Но то была жизнь в первую очередь. Война рано или поздно закончится, Исабель сможет уйти, жить своей, другой жизнью. Если ради этого придется пару лет прожить в монастыре, она с радостью проведет эти года в четырех стенах. Она почти ожидала, что немец съязвит, пошутит, или сделает что-то подобное, но он снова удивил ее и заговорил совсем о другом. ― Кстати, вы мне кое-что должны, прекрасная госпожа. Переход разговора от того, насколько важна жизнь к тому, что она что-то должна, настолько удивил, что Исабель совсем нескромно и невежливо уставилась на мужчину. ― Неужели? ― дерзко проговорила она. «Ему нравится эта моя дерзость, ― поняла Исабель, видя, как довольно щурится собеседник. ― Или, нравится ровно до того момента, пока она не перейдет границу, границу, которая есть у него, и о которой я не знаю». ― Вы сказали, что, если мы встретимся еще раз, вы назовете свое имя, ― заявил он. Исабель мысленно вернулась к их разговору у колодца, но не смогла вспомнить — обещала она что-то такое или нет. Он говорил, что теперь узнает ее среди прочих монахинь, но Исабель не могла вспомнить, обещала ли она назвать свое имя. Вроде как, говорила что-то, что, если Господь будет милостив, и он опять шутил про Дьявола… Но признаваться в этом не хотелось, да и, кроме того, было что-то в этих их маленьких очаровательных словесных баталиях. Исабель они нравились. И она чувствовала, что они нравятся и ему тоже. ― Неужели? ― повторила она, усмехнувшись. ― Я такого не помню. Мужчина довольно улыбнулся, дико блуждая зеленым глазом по собеседнице. ― И все-таки. ― А вы взамен назовете свое, ― тут же заявила она, и, совершенно неожиданно даже для самой себя, подалась вперед. Понадеялась, что ее глаза блеснули так же дико, как у собеседника, но понимала, что вряд ли. Исабель не почитала себя безумной, а мужчина перед ней скорее был умалишённым, нежели демоном. ― Должна ли я знать, из-за кого обречена торчать в этих стенах без моих прогулок к колодцу. ― Воля моей прекрасной госпожи, ― вдруг развязно ответил сумасшедший и подмигнул. ― Я даже проявлю галантность и назову свое имя первым. Меня зовут Воланд. Улыбка медленно исчезла с ее лица. Исабель кроме испанского знала немецкий, и она знала значение некоторых имен — одна из старых соседок, что была у них раньше, увлекалась подобным, а еще гаданием на рунах. И хотя Исабель совершенно точно никогда не слышала этого имени, не знала, что оно значит, но оно ей не понравилось. Не в том смысле, что было плохим, или у Исабель были какие-то предрассудки, но само это имя… То, как он его произнес... Не было в этом ничего хорошего. ― Воланд, ― повторила Исабель, внимательно глядя в оба глаза уже не безымянного мужчины, и ее губы дрогнули в легкой улыбке. ― Кажется, матушка-наставница права, вы – демон. Или сам Дьявол. Пальцы мужчины нетерпеливо сжались и разжались на трости. ― И все-таки? Вы?... Исабель выдохнула. Открывая рот, она чувствовала, что переступает какую-то черту, делится чем-то личным и почти что интимным, говорит ему что-то, что не стоило говорить. Чувствовала, что встает на путь, с которого сойти будет либо безумно трудно, или даже вовсе – невозможно. И тем не менее, она открыла рот и сказала: ― Меня зовут Исабель. «Будто и вправду сделку с Дьяволом заключаю» ― подумалось ей, но мужчина — Воланд — улыбнулся, и эта мысль потерялась, так и не окрепнув. ― «Лукавый обманщик» и «почитающая Бога», ― сказал он, и Исабель не сразу поняла, что он говорил о значении их имен. ― Прекрасный тандем подобрался, моя прекрасная госпожа. Неожиданно, настроение Исабель улучшилось. Она почувствовала себя так, словно скинула с плеч какую-то тяжелую ношу, и даже нашла силы улыбнуться. Не дерзко, снисходительно, или возмутительно — а искренне, вроде даже как-то заигрывающее. ― Если вы ожидаете меня смутить, называя «госпожой», у вас не получится, ― гордо заявила она. ― Называйте меня «госпожа», я буду только рада. ― Гордыня — страшный грех, ― заявил Воланд, но таким тоном, что Исабель сразу поняла – он этот грех высоко ценит. И еще больше ценит то, что она может проявить его так открыто и без смущений. Но и Исабель было чем парировать. ― Называть себя Дьяволом, а может даже и являться им — тоже, ― заявила она, но прежде, чем Воланд нашел, чем ей ответить, она чуть откинулась назад, уперевшись руками на скамейку, и вытянула ноги. ― Но ладно. Если вы называете меня своей госпожой, я позволю вам чем-нибудь меня порадовать. Особенно если мне это не повредит. Воланд посмотрел на ее вытянутое тело, а потом взял ее руку и коснулся неожиданно горячими губами костяшек пальцев. Исабель вздрогнула, и почувствовала, что краснеет. ― Никогда, ― сказал он шепотом, и это показалось намного весомее, чем если бы он закричал о том, что клянется. Он настоятельно попросил ее никуда не уходить, пообещав, что надолго не задержит, а даже если они и опоздают – никто не заметит этого. Стоило, вероятно, задаться вопросом, откуда Воланд вообще знал, что у ее визита в город есть какая-то ограничение по времени, к какому времени матушка Мария ждет их, чтобы вернуться в обитель. С одной стороны, это казалось логичным — воспитанницы из обители не могли гулять бесконечно долго, и срок их прогулок явно не был длинными, однако знать точное время… Но Исабель не стала об этом думать. Не хотелось почему-то. «Создается ощущение, что я пожалею об этом», ― подумала Исабель, пока грелась под солнцем, ожидая возвращение Воланда. Но мысль эта не вызвала страха, только какое-то мрачное веселье. Воланд не заставил ее долго ждаться. Он вернулся быстро, даже слишком быстро, с двумя огромными корзинами. Исабель встала, чтобы помочь ему, и расстелила под деревом большой плед, пока Воланд расставлял тарелки. Исабель захотелось съёрничать – неужели, решил, что она станет менее настороженной, если ее покормить, но, когда из корзин один из другим стали появляться блюда, она подавилась собственными словами. Цыплята в сливочном соусе с кусочками апельсинов, уложенные на гарнир из жемчужно-белых зернышек, крохотных зеленых горошин и лука, булочки в форме цветов, а на десерт – пудинг медового цвета. Исабель давно так много не ела. Их кормили вкусно, но просто, почти не угощали сладким, никаких изысков. Исабель не расстраивалась — еда есть еда, но ничего сладкого или изысканного. До войны, дома, мама радовала их чем-то таким хотя бы раз в неделю. Исабель даже не представляла, насколько она снова хотела съесть что-то такое изысканное, вкусное. Что радовало бы не просто чувством насыщением, а вкусом. Она предпочла не замечать, как снисходительно улыбался Воланд, наблюдая за ее горящими глазами, и точно не видела, как его зеленый глаз проследил за движением ее языка, скользнувшим по губам. ― Начните с этого, ― сказал Воланд, протягивая ей красивую чашку с чем-то коричневым. — Это горячий шоколад, ― объяснил он. ― Он вкусный. Исабель что-то слышала о нем. Как-то к ним в деревню заезжал торговец, продающий нечто похожее, и он щедро поделился красочной историей, как этот напиток делали еще много тысячелетий назад, и сначала это был горький напиток из перетёртых какао-бобов, смешанных с водой и специями, в том числе острым перцем, а сто лет назад, их земляк, конкистадор Эрнандо Кортес, придумал добавить молоко и сахар и сделал этот напиток вкусным. Исабель и ее младшие сестра тогда впечатлились рассказом, но отец лишь посмеялся и купил на те деньги апельсины, из которых мама сделала свежий сок и пирог. Исабель никогда не была капризной девочкой, не обижалась по всякой ерунде, но ту историю торговца почему-то запомнила. Папа потом еще пару дней смеялся, говоря, что именно на таких «слушателях» торговцы и делают деньги. Она попробовала горячую густую жидкость на вкус, и по спине пробежали мурашки. Какими бы аппетитными ни выглядели другие кушанья, Исабель забыла о них, пока не выпила все до капли. Воланд наблюдал за ней с легкой усмешкой, крутя в руках свою чашку, поминутно делая глотки, и Исабель вдруг заметила, что руки его выглядят довольно ухоженно для мужчины, хотя и не были лишены какой-то грубости, какая всегда была в мужских пальцах и руках. ― Знаете, господин Воланд, даже если вы подсыпали яд в эту чашку, я умру без сожалений после такого изумительного вкуса, ― заметила Исабель, когда сладкий напиток в чашке закончился. Воланд рассмеялся. ― Помилуйте, прекрасная госпожа. Я желаю вам самых долгих лет жизни. Неожиданно сильный порыв ветра снова перекосил ее платок, и Исабель отвела взгляд от пронзительных чужих глаз напротив, чтобы поправить его и спрятать волосы. Монахини всегда прикрывали волосы до последнего тонкого волоска, как символ скромности и смирения, а также тем самым показывая, что они посвящают себя Богу и монашеской жизни. Младшие девочки, и те, кто жил в монастыре, не посвящая себя Богу полностью, носили платок, но в обители часто снимали его, прикрывая волосы только во время трапез и молитв. Поэтому Исабель закрепляла его не так крепко, как могла бы, но здесь, рядом с этим мужчиной, она хотела прикрыть каждый сантиметр своей кожи, замотаться в этот платок так, чтобы только глаза он и видел. Чтобы даже рук не мог увидеть. ― Не стойте на ветру, госпожа, ― вдруг сказал Воланд, смотря на то, как спешно и смущенно она поправляет этот несчастный платок. Прежде, чем Исабель смогла бы ответить, он протянул ей тарелку. ― Пожалуйста, попробуйте, госпожа. Вам понравится. Решив, что не будет строить из себя скромную девушку, Исабель неспеша, аккуратно, но настойчиво запихнула в себя все, что можно, стараясь только не налегать на жирное. И без того еды навалом. Когда ее живот уже чуть не лопался, она чуть откинулась назад на втянутых руках, улыбаясь лучам солнца, которые упали ей на лицо, пробившись сквозь густую листву черешника. Воздух был напитан запахом ароматами мяса и сахара. Сытая, она все-таки потеряла часть настороженности и стыда, и посмотрела прямо на Воланда. Тот все еще ел, отламывая кусочки булочки и окуная их в горячий шоколад. ― Спасибо, господин Воланд, ― негромко произнесла Исабель, и мужчина посмотрел на нее. ― Очень вкусно. И щедро. Сожалею, что ничем не могу ответить вам. ― Удовольствие видеть вас — вот истинная награда, ― улыбнулся Воланд, и хотя фраза прозвучала как открытая лесть, Исабель отчего-то ей поверила. И тоже улыбнулась. ― Кроме того, я надеюсь, что мы с вами увидимся еще раз. От моих ран меня выходила одна талантливая местная знахарка, и я думаю, что задержусь в этом городе еще, чтобы окончательно прийти в себя и встать на ноги. И если я буду хоть изредка видеть свою прекрасную госпожу – я буду самым счастливым и в этом мире, и в тех, что под нами и над нами, ― сказал он, и указал сначала на небеса, а потом на землю. ― Общение с вами весьма приятное, господин Воланд, ― вынужденно призналась Исабель. ― Но не тешьте себя надеждами. Настоятельницы прознают об этой встрече, это станет известно матери Терезы, и меня… ― Я, кажется, пообещал вам, что вы не пострадаете. Никто нас не увидит, никто не расскажет, ― твердо и властно проговорил Воланд, и хотя Исабель стоило испугаться, она вдруг с удивлением почувствовала, словно тонкая нить протянулась от ее сердца к сердцу Воланда. ― И так будет впредь. Ни одна наша встреча не будет известна. ― Вы предлагаете мне нечто ужасное. ― Нет, госпожа, ― Воланд улыбнулся. ― Нечто прекрасное и интересное. Исабель смотрела на него, ничего не отвечая. Она чувствовала, что Воланд говорит не о простых встречах, не просто о тех моментах, когда они могли бы встречаться, разговаривать, проводить время место. Но даже не о том, что могли бы делать мужчина и женщина за закрытыми дверьми. Он говорил о чем-то большем. О чем-то настолько большем, чем могло представить ее сознание… ее человеческое сознание. Поэтому Исабель не стала отвечать, а прикрыла глаза и снова подставила лицо теплым лучам солнца. Воланд смотрел на нее, но Исабель не стала ни смотреть в ответ, ни говорить ему что-либо. Пусть смотрит. Это и будет ее благодарность за этот ужин. Исабель не знала, сколько они сидели так, в тишине, но в какой-то момент Воланд вдруг с тяжелым вздохом встал. Исабель посмотрела на него. ― Вам пора идти, моя госпожа, ― сказал он, явно недовольный этим. ― Ради вашей безопасности. Если уйдете сейчас, сможете прийти еще. Исабель посмотрела на солнце, и вдруг с удивлением обнаружила, что оно уже клонилось к закату. Скоро, вероятно, должны были состояться вечерняя молитва и ужин. ― Да, ― выдохнула Исабель, с удивлением понимая, что она искреннее расстроена тем, что неожиданная встреча с Воландом подошла к концу. ― Пора возвращаться. Воланд протянул ей руку, и Исабель ухватилась за горячую ладонь, поднимаясь. Выпрямившись, она вдруг обнаружила себя очень близко к нему. Воланд смотрел на нее сверху-вниз, Исабель упиралась лбом ему в подбородок. Исабель собиралась еще раз сказать, что она благодарна за этот ужин, и попрощаться, но так и не смогла сказать ни слова. Это было странное ощущение. Она стояла здесь, рядом с абсолютно незнакомым мужчиной, почти чувствуя жар его тела своим. Время стало тягучим, как мед, и они оба замерли, наслаждаясь этой сладкой паузой. От нового порыва ветра мягкие ткани их одежд скользили друг о друга, создавая звучный, но тихий трепет, словно мир застыл в ожидании. Воланд накрыл ее плечи руками и коротко потянул на себя. Исабель напряженно замерла, ощущая, как ее прижимают к крепкой мужской груди. Воланд не пошевелился, держа руки на ее плечах так, словно она была самым уязвимым и ценным сокровищем, и вместе с тем, ладони лежали на ее плечах как два теплых крыла, охватывающие защитой. На пару секунд, всего на пару, Исабель ощутила себя в безопасности. В полной безопасности. Она и не подозревала, как напряжена и настороженна была все это время, еще до появления Воланда. Но сейчас все это вдруг схлынуло, и Исабель почувствовала, как ослабела. Ноги ее пошатнулись, но Воланд крепче сжал женские плечи и удержал ее. Они оба понимали, что в этот миг у них больше ничего не было — ни слов, ни объяснений, ни сомнений. ― Спасибо, господин Воланд, ― повторила она негромко, совершенно искренне, не вымученно, и хотя не увидела, больше почувствовала, как Воланд улыбнулся. ― Будьте спокойны, госпожа, ― в тон ей проговорил мужчина, тихо, но его голос горячим воздухом обжег лицо Исабель. ― С вами ничего не случится. Никто вас не накажет и не оскорбит. А когда вы снова сюда придете — я буду вас ждать. Исабель грустно улыбнулась. Она этому не поверила, не поверила, что какой-то мужчина мог решить разом все ее проблемы, избавить от вынужденный неволи, но обещание было трогательным, и Исабель просто кивнула. Исабель не знала, как так получилось, но никто и вправду не заметил ее отсутствия. Когда она пришла, матушка Мария спокойно попросила ее взять ткань и краски, и они все направились обратно в обитель. Никто ничего не сказал Исабель. Во время дороги, она вглядывалась в лица спутниц пытаясь понять, просто ли они ничего не говорят, или вправду ничего не заметили, и приходила к выводу, что никто не умалчивал произошедшее, а и вправду ничего не понимали. «Он демон, демон» ― понимала Исабель, но лишь устала прикрывала глаза, когда эта мысль снова появлялась в ее разуме. И что ей делать было теперь? «Не зря мать Тереза хотела спрятать меня, ― мрачно размышляла Исабель, когда передала ткань и краски наставнице, и неспеша возвращалась в свою комнату. Она оставалась без ужина, но не печалилась по этому поводу, ведь Воланд досыта накормил ее. ― Он меня соблазняет, дурманит, а я и поддаюсь. Дура». Ей повезло — когда она вернулась, все девушки ушли на вечернюю молитву, опоздавшие на нее должны были молиться в комнате. Исабель произнесла короткую молитву, умылась холодной водой и стала переодеваться. Когда она сняла прямое, строгое платье, спустила платок с волос, что-то упало с него и покатилось по полу, застыв у кровати. Исабель нахмурилась, подошла и подняла. Это была брошь. Маленькая круглая брошь, настоящее золото, искусная работа. В этом городке целая семья могла бы несколько месяцев покупать на нее хлеб. Исабель не стала себя обманывать. Только один человек прикасался к ней сегодня и мог оставить такой подарок. Вероятно, он прикрепил брошь к ее платку… Первым ее чувством был ужас. Тихий, всеобъемлющий ужас. Золото… настоящее… от этого странного, загадочного мужчины. От Воланда. Но Исабель вдруг поняла, что если быть честной, не обманывать саму себя, то на самом деле она испугалась и вполовину не так сильно, как могла бы. И дурацкая улыбка появилась на лице не просто сама по себе. Она даже не попыталась ее сдержать.