Глава первая: «Тower of Babel»

— …И что я только что сказал?! — взвился Чуя, стуча каблуком по асфальту и глядя на Верлена, который только что хмыкнул и театрально откинул назад волосы. — Mon pauvre, t’es insupportable quand tu cries comme ça, — со вздохом ответил Верлен, поправляя манжет перчатки. — Essaie au moins de ne pas te ridiculiser… — Co… quoi?! — у Чуи дёрнулся глаз. — Ты всё это сказал по-французски?! Какого хрена?! — Exactement. C’est plus naturel comme ça. — Zjeżdża wam wszystkim na głowy, serio... — пробормотал Сигма, уставившись в небо. Его идеальная укладка уже слегка растрепалась от стресса. — Что?! — хором переспросили Чуя и Верлен, обернувшись к нему. — Mówię, że zwariowaliście wszyscy! — By the Queen, what a grotesque mess, — вмешался Фицджеральд, вздохнув с таким достоинством, словно стоял на фоне горящего Лувра. — Do any of you gentlemen even realize how undignified this is? — Що він сказав? — спросил Гоголь, стоящий на одном из стульев, который зачем-то поставил посреди улицы. Он вальяжно крутил зонт и жевал яблоко. — He said we’re undignified, — пробормотал Брэм с чисто ирландским акцентом, при этом будто бы ленясь открывать рот полностью. — Which, to be fair, is accurate, like. — What the hell are you saying, now?! — Чуя окончательно сдал. — Ne comprends rien, moi non plus, — пожал плечами Верлен. — А я думав, що це зустріч, а не… дебати Євробачення! — Гоголь засмеялся и упал со стула. — Oh, please... — вздохнул Сигма, зарыв лицо в ладони. — Ja pierdolę. Спор перешёл на такую громкость, что даже птицы на соседних деревьях улетели прочь. Тем временем… На безопасном расстоянии, у лавочки под пальмой, сидели остальные участники всех организаций. Они пили мохито из высоких стаканов с зонтиками и вели себя так, будто всё происходящее на фоне было фоновой декорацией. — Ужас какой, — сказал Танидзаки, потягивая сок через трубочку. — Забавно, — ответила Йосано, — международный конфликт на фоне отдыха. Прямо как саммит ООН, только без дипломатии. — Ага, — Рампо задумчиво смотрел на гогочущего Гоголя. — Ну, хотя бы весело. Он раскрыл коробочку с мармеладом, которую держал в руках. — Это тебе, — сказал он Эдгару. — Мне?.. — удивился По. — Ну да. Ты ж стоял, пока я выбирал. Нельзя же, чтобы сладости были только у одного гения. По слегка покраснел, взял одну конфету и медленно откусил. — Они правда думают, что всё уладят на своих языках? — Это они думают, что знают, что говорят, — усмехнулся Рампо. Позади них Гоголь прыгал с фразой "Я вам зараз покажу універсальну мову!", а Чуя уже снял шляпу, будто бы собираясь драться. Брэм что-то бурчал на ирландском, Верлен активно жестикулировал, Сигма нервно крутил кольцо, а Фицджеральд читал отрывки из Шекспира, пытаясь восстановить порядок. — И всё-таки, — сказал Куникида, закрывая блокнот, — я знал, что эта мирная идея — плохая идея. И ведь это только первый день выходных. На фоне этого языкового хаоса, где каждый говорил на своём, а понимали друг друга от силы на десять процентов, Фёдор Достоевский стоял молча, как вышедшая из строя радиостанция. Его взгляд, холодный как сибирская зима, скользил по лицам спорящих, но ни одного слова он не понимал. — …Японский. Французский. Польский. Ирландский. Английский. Украинский... — проговорил он почти шёпотом, будто повторяя список преступлений. — Ни черта не понятно, — наконец произнёс он на родном русском и резко развернулся. Он нашёл Ивана в нескольких метрах от пальмы, у фонтана, где тот, как всегда, стоял, будто только что вышел из произведения Гоголя: с мрачной миной, тяжёлой аурой и холодком вечной зимы за плечами. — Иван, — резко обратился к нему Фёдор, — я требую водку. Немедленно. — Нет, — спокойно ответил Иван. — Мы на «мирной прогулке». Ты сам это подписал. Алкоголь вреден. Даже для тебя. Фёдор окинул его ледяным взглядом. — Я подписывал соглашение о примирении. Не отказ от здравого смысла. — Тебе просто непонятно, о чём они спорят, — философски заметил Иван, наблюдая, как вдалеке Чуя всё-таки бросает шляпу на землю. — Ты злишься, потому что впервые не можешь всех перехитрить. — Я злюсь, потому что моя мозговая активность в этом балагане неэффективна. Всё, что я слышу — это как хор одновременных пыток. Он провёл ладонью по виску, будто пытаясь выдавить из головы хоть один осмысленный звук. — И я не стану это терпеть без помощи спирта. — Мохито есть. Безалкогольный, — добавил Иван, даже не оборачиваясь. — Плевать. Это напиток предателей. Тем временем у зоны конфликта: — Я БУКВАЛЬНО НЕ ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ! — выкрикнул Чуя, показывая на Гоголя, который, засучив рукава, пел «Ой у лузі червона калина» в стиле кабаре, пританцовывая. — Mais enfin, ça devient ridicule! — Верлен рвал на себе воображаемые волосы. — This is anarchy, — констатировал Фицджеральд и достал салфетку, чтобы вытереть лоб. Сигма уже опустился на тротуар и начал медитировать, повторяя как мантру: — Miłość. Spokój. Zrozumienie. — …Zrozumienie, zrozumienie, — эхом повторял Брэм, не понимая, но согласный на всё, лишь бы стало тише. К Рампо подошёл Ода, только что вернувшийся из магазина с пакетом. — Что происходит? — Международный конфликт, — хрустнул карамелькой Рампо. — Говорят на родных языках. Никто никого не понимает. Фёдор пошёл искать водку. — Звучит как обычный вторник в Йокогаме. Ода сел рядом. — А что ты? — Я? — Рампо довольно улыбнулся. — Я — зритель. Он запустил руку в пакет Эдгара, достал ещё сладостей и, не глядя, передал одну конфету Оде. — Наслаждайся шоу. Мне кажется, сейчас Гоголь начнёт читать Шевченко. — С выражением? — Сто процентов. И вправду: через мгновение улицу огласило: — Як умру, то поховайте… — гремел голос Гоголя, раскинувшего руки, словно дирижируя собственной лингвистической революцией. А мир, казалось, действительно был возможен. Просто... со субтитрами.