Не та нежность

      Мания переступила порог дома, и тяжесть прожитого дня, казалось, осела на её плечах свинцовыми гирями. В прихожей было темно — Майкл, как всегда, экономил на свечах, даже когда ждал её. Она слышала его дыхание из глубины комнаты — прерывистое, тяжёлое, как у человека, который долго сидел в темноте, перебирая в голове слова, которые собирался сказать.       — Привет, — произнёс он, и голос его прозвучал неестественно тихо, почти робко. — Как день прошёл?       — Просто чудно, — ответила Мания, сбрасывая шляпку на столик у входа. Резкое движение выдавало раздражение, которое она пыталась скрыть. — Ты пил, что ли?       — Нет. — Он вышел из тени, и она увидела его лицо — измождённое, с тёмными кругами под глазами, с тем самым выражением, которое она научилась ненавидеть. Выражением человека, который собирается её спасать. — Просто обсудить кое-что хотел.       Он запнулся, вздохнул, будто набираясь сил перед прыжком в ледяную воду. Пальцы его нервно теребили край жилета.       — Я считаю твоё отношение к Кассию ненормальным.       Слова упали в тишину, как камни в колодец. Мания замерла, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как внутри закипает знакомая, обжигающая волна — смесь гнева и ледяного, животного страха.       — Не понимаю тебя, — проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто учу его музыке.       — А не многовато ли нежности в этом обучении?       Майкл смотрел прямо на неё, и в его глазах не было привычной усталости. Там была боль. И что-то ещё, что она не хотела узнавать, но узнала сразу — отвращение.       — Я всё видел, — продолжал он, и голос его стал жёстче. — Дети, может, и не понимают, но я вижу в ваших «родственных отношениях» кое-что другое. Или ты думаешь, я слепой?       Он подошёл к столу, схватил бутылку виски, которая стояла там с прошлого вечера, и жадно прильнул к горлышку. Пил долго, с каким-то остервенением, словно надеялся, что спирт сможет смыть то, что он видел. Потом опустился на стул, сгорбился, обхватив голову руками.       — Мания, — сказал он, и в голосе его уже не было жёсткости. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. — Ты сама понимаешь, что такие отношения недопустимы. Он ребёнок. Он твой сводный брат. Я лишь прошу прекратить весь этот цирк. Хочешь работать учителем — Бог с тобой, работай. Но к ребёнку лезть не смей.       Он поднял голову, и она увидела его глаза — красные, мутные, полные такой безнадёжности, что ей захотелось закричать.       — Я буду учить Кассия музыке так, как я захочу! — вырвалось у неё. Голос сорвался на крик — не на тот, которым кричат в споре, а на тот, которым кричат, когда падают в пропасть. — Ты не посмеешь мне мешать!       Майкл медленно поднялся. В его движениях не было привычной неуклюжести — была странная, пугающая решимость. Он смотрел на неё, и в его взгляде она видела то, что всегда боялась увидеть: себя.       — А я-то гадал, — произнёс он тихо, почти шёпотом, — кто из нас унаследовал психические отклонения матери. Теперь всё кристально ясно.       Воздух в комнате будто выморозило. Слова повисли между ними, тяжёлые, как свинец. Мания чувствовала, как они входят в неё, как разрезают что-то внутри, оставляя за собой чёрные, кровоточащие края.       — Я не такая, как она! — закричала она. — Я не такая!       Но Майкл уже не слушал. Он отвернулся, пошёл к своей комнате, и в его походке было что-то от трупа, который зачем-то заставили двигаться. Дверь за ним закрылась тихо, почти беззвучно — и этот тихий щелчок был страшнее любого крика, любого удара.       Мания осталась одна. В груди её бушевало что-то огромное, тёмное, не имеющее имени. Она рванула ворот платья, скинула его на пол, словно пыталась сбросить с себя не одежду, а его слова, его взгляд, его правду. «Я никогда не оставлю Кассия», — твердила она себе, как заклинание, шагая в спальню. — «Никогда. Никто меня не остановит».       Она рухнула на кровать, не зажигая света. В комнате было темно, только луна скупо освещала угол у окна, где стояло пианино. Инструмент, который она привезла с собой из дома Мордеев — единственное, что напоминало о тех днях, когда Кассий был просто ребёнком, который смотрел на неё доверчивыми глазами и не знал, что она чувствует.       Она закрыла глаза, и перед ними встала мать. Не живая, не тёплая — та, с фотографии, которую Майкл когда-то нашёл в старом альбоме и хотел выбросить, но она отняла. На фотографии Лилия Топпан улыбалась, и в этой улыбке было что-то странное, нечеловеческое — как будто она знала секрет, который никто не должен был узнать.       «Ты — её копия», — сказал Майкл. И она знала, что это правда. Знала, что те же гены, та же кровь, та же бездна внутри. Но она не хотела быть ею. Она не хотела быть той женщиной, которая убила мужа, потому что «любила слишком сильно». Она была другой. Её любовь была чище. Сильнее. Правильнее.       Не так-ли?       Она сжалась в комок, обхватив колени руками. Слёзы пришли не сразу — сначала была только боль, сухая, жгучая, как огонь, который не находит выхода. А потом они полились, горячие, солёные, бесконечные, и она давила их подушкой, чтобы Майкл не услышал. Чтобы никто не услышал. Чтобы никто не знал, как ей больно, как страшно, как она ненавидит себя за то, что чувствует, и не может остановиться.       Перед глазами стоял Кассий. Не тот, который сидит за роялем в её классе, а тот, которого она помнила по дому Мордеев — худенький, серьёзный, с тёмными глазами, которые смотрели на неё с таким доверием, что у неё сжималось сердце. Он был единственным светом в её жизни. Единственным, кто смотрел на неё не как на чужую, не как на обузу, не как на больную. Он смотрел на неё так, как она всегда хотела, чтобы на неё смотрели. И за это она готова была отдать всё.       Даже себя.       Она любила его. Не как брата, не как ученика. Как мужчину. Как единственного мужчину в своей жизни, который когда-либо был для неё важен. Она знала, что это неправильно. Знала, что мир назовёт это грехом, мерзостью, болезнью. Но разве любовь может быть болезнью? Разве может быть грехом то, что заставляет сердце биться быстрее, что наполняет пустоту внутри, что даёт смысл каждому дню?       Она не выбирала эту любовь. Она просто... случилась. Как дождь, который идёт, когда его не ждут. Как ночь, которая наступает, когда день кончается. И она не могла её остановить, как не могла остановить своё дыхание, свой пульс, свою жизнь.       Но Майкл назвал это безумием. Как когда-то назвали безумием любовь их матери. И в этом было самое страшное — не в его словах, не в его осуждении, а в том, что она слышала в них отголосок своего собственного голоса. Того, который шептал по ночам: «Остановись. Это неправильно. Это разрушит его. И тебя». Того, который она научилась заглушать, потому что без Кассия была только пустота.       Она лежала в темноте, и слёзы текли по её щекам, оставляя на коже солёные дорожки. В доме было тихо — слишком тихо для того, чтобы можно было уснуть. Где-то в соседней комнате Майкл, наверное, пил виски и смотрел в одну точку, перебирая в голове те же слова, которые она слышала сегодня. «Монстр», «мать», «безумие».       Она вдруг подумала: а что, если он прав? Что, если эта всепоглощающая жажда быть с Кассием, эта боль при мысли о разлуке, эта готовность на всё — это и есть то самое проклятие, которое передаётся по женской линии? Что, если она уже стала той, кого так боялась стать?       Нет. Она не могла себе этого позволить. Не сейчас. Не после всего.       Она села на кровати, вытерла лицо. В темноте её глаза, привыкшие к мраку, нашли отражение в оконном стекле — бледное, искажённое, с распухшими веками и странным, горячечным блеском. Она смотрела на это отражение, и в нём она видела двух женщин: одну — ту, что плакала в подушку, боясь собственных чувств, и другую — ту, что была готова на всё, лишь бы не потерять единственный свет в своей жизни.       Она выбрала вторую.       «Я подожду, — прошептала она в темноту. — Всего пять лет. А там — будь что будет».       Это была не надежда. Это была капитуляция. Перед собой, перед своей любовью, перед той бездной, которую она в себе носила.       Она легла, закрыла глаза. Сон не приходил, но она лежала неподвижно, слушая, как в соседней комнате Майкл кашляет, как скрипят половицы, как тикают часы на кухне. Всё это — шум. Шум, который она научится не слышать. Шум, который она сотрёт из своей жизни, как стирают с клавиш пыль, чтобы сыграть новую, чистую мелодию.       А мелодия будет только для него.       Для Кассия.       Она улыбнулась в темноте — слабо, неуверенно, но впервые за долгое время искренне. Она подождёт. Она умеет ждать. Она ждала годами, и ещё несколько лет — не срок, когда на кону стоит вечность.       Вечность с ним.       За окном занимался рассвет, бледный, беспощадный, разгоняющий тени по углам. Мания смотрела, как свет медленно наполняет комнату, и чувствовала, как вместе с ним возвращается что-то, что она считала потерянным. Не надежда — решимость. Не покой — затишье перед бурей.       Она больше не будет лгать себе. Она больше не будет называть это сестринской любовью. Она примет то, что есть, и будет ждать. Столько, сколько нужно.       А когда придёт время — она будет готова.