Капитуляция

      Мания вошла в дом, ощущая не тяжесть, а странное, дрожащее возбуждение после дня в школе. Кассий сегодня сыграл новую пьесу, и в его взгляде, когда он смотрел на неё, было что-то особенное — доверие, благодарность, связь. Она едва сдерживала улыбку, перебирая в памяти каждый момент.       Майкл ждал её, его лицо было мрачнее, чем обычно. Внутри всё сжалось, но возбуждение быстро переплавилось в раздражение.       — Привет… как день прошёл? — робко, как всегда, начал он.       — Прекрасно, — отрезала Мания, снимая шляпку резким движением. — Просто замечательно. Ты пил, что ли? — её голос прозвучал колко, без тени прежней вины.       Он сжал кулаки, встал. Это был не привычный усталый Майкл. Это был человек, доведённый до предела.       — Нет. Не пил. Но хватит. Хватит этих игр, Мания.       — Каких игр? — она обернулась к нему, высоко подняв подбородок. В её глазах горел вызов.       — Ты прекрасно понимаешь! — его голос сорвался, прорвалась плотина терпения. — Ты проводишь каждый день, каждую мысль с этим мальчиком! Я вижу, как ты возвращаешься! Ты светишься, говоря о нём, и гасишься, вспоминая обо всём остальном, включая меня! Это ненормально!       — Это называется забота! — парировала Мания, её щёки залились румянцем. — В отличие от тебя, я не сижу сложа руки, а что-то делаю для семьи!       — Какой семьи? — закричал Майкл, делая шаг вперёд. Его лицо исказилось от боли и гнева. — Он тебе не семья! Он — приёмный брат, ребёнок, на которого у тебя нездоровая, удушающая, больная фиксация! Даже сводная сестра не смотрит так на брата!       Слово «больная» повисло в воздухе, как пощёчина. Мания вздрогнула, но не отступила.       — Ты просто завидуешь! — выкрикнула она, и в её голосе зазвенела истеричная нота. — У тебя никогда не было ничего подобного! Никто на тебя так не смотрел! Ты пуст, Майкл, и хочешь, чтобы я стала такой же!       — Завидую? — он дико засмеялся, и в этом смехе не было ничего весёлого. — Да я сгораю от стыда! Стыда за тебя! Я каждый день боюсь, что кто-то увидит это в твоих глазах, поймёт, что происходит в твоей голове! Ты переступаешь все границы! Тебе плевать на него, на его будущее! Тебе важно только твоё больное чувство собственности!       — Это не так! — Мания закричала, и слёзы гнева брызнули из её глаз. — Я люблю его! Я сделаю для него всё!       — Вот именно! — рявкнул Майкл, ударив кулаком по столу. Задребезжала посуда. — ВСЁ! И это самое страшное! Ты не понимаешь, где кончается любовь и начинается безумие! Ты готова сжечь весь мир, лишь бы он был твоим! Ты… ты копируешь её! Мать нашу!       Воздух вырвался из её лёгких, словно от удара. Мир на мгновение погрузился в немое, ледяное молчание. Потом она прошептала, и её голос был хриплым, чужим:       — Что… что ты сказал?       — Ты слышала! — он не отводил взгляда, его глаза были полы отчаянием и правдой, которую он больше не мог носить в себе. — Я всегда гадал, чья безумная кровь возьмёт верх. Теперь я вижу. Она тоже «любила» отца до смерти. До того, что зарезала его, ревнуя к призраку. Её любовь была одержимостью, болезнью. И твоя — точная её копия. Только твой нож пока метафорический.       Мания отшатнулась, словно её физически толкнули. В ушах зазвенело. Образ матери, смутный и пугающий, на который она всю жизнь старалась не смотреть, вдруг проявился с чудовищной ясностью. Искажённое любовью лицо. И нож. И крик.       — Я… я не такая… — выдохнула она, но в её голосе не было уже прежней уверенности, только животный ужас.       — А я вижу, какая ты! — голос Майкла сломался. Он схватился за голову. — Я пытался… Боже, как я пытался тебя остановить. Вернуть. Но ты уже там. В своей одержимости. И мне остаётся только смотреть, как ты рушишь и его жизнь, и свою. Я больше не могу это видеть.       Он отвернулся, пошатываясь, и схватил со стола полупустую бутылку виски.       — Я ухожу, Мания.       — Что? — она не поняла.       — Ухожу. Из этого дома. Из этой пьесы. — Он сделал долгий глоток прямо из горлышка. — Я подписал бумаги. Завтра меня примут в лечебницу Святой Луции. В ту самую. На добровольное лечение. От созависимости, от… от всего этого кошмара.       Он говорил спокойно, с ледяной, обессиленной решимостью. Это было страшнее любого крика.       — Ты… ты не можешь… — прошептала она, но внутри всё уже обрушилось.       — Могу. И сделаю. Я предпочту лежать в палате с решётками на окнах, чем ещё один день быть свидетелем того, как моя сестра превращается в монстра. — Он посмотрел на неё в последний раз, и в его взгляде не осталось ни любви, ни надежды. Только бесконечная усталость и прощание. — Прощай, Мания. Надеюсь, когда-нибудь ты очнёшься. Но боюсь, к тому времени будет уже поздно для всех.       Он не стал брать вещи. Просто развернулся и вышел из квартиры. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком.       Мания осталась стоять посреди комнаты. Крики ещё висели в воздухе, но теперь их сменила оглушительная, давящая тишина. Слова «монстр», «мать», «больная» бились в висках, как молотки.       Она медленно, как автомат, пошла в свою комнату, сорвала с себя платье, словно оно было запачкано не грязью, а его словами. «Я не такая. Я не такая. Я ЛЮБЛЮ его. Это разная любовь…»       Но в голове, сквозь туман отрицания, пробивался ясный, холодный луч. А что, если он прав? Что, если эта всепоглощающая жажда быть с Кассием, эта боль при мысли о разлуке, эта готовность на всё… что, если это и есть та самая пропасть?       Она рухнула на кровать, не в силах сдержать рыдания. Но это были не слёзы раскаяния. Это были слёзы ярости, обиды и страшного, тотального одиночества. Он бросил её. Последний человек, который должен был её понять, назвал её монстром и ушёл.       Выбор:       Идти за поддержкой к Бонни (продолжить с "Откровение в сумерках")       Справляться самой (продолжить с "Гармония во тьме")