Непедагогический этюд

      Прошло несколько дней с того разговора с Бонни. Для Мании это время стало странной, двойственной реальностью.       С одной стороны — тёплая, уютная уверенность от её союза с Бонни. Она больше не была одна. У неё был человек, который не просто понимал, а восхищался силой её чувств. Их тайные встречи, беседы у камина, наполненные особым, посвящённым смыслом, стали якорем в её жизни.       С другой стороны — школа. И Кассий.       Именно здесь, в свете осенних дней, среди гамма и аккордов, Мания начала ловить себя на странных, смущающих деталях.       Она заметила, как её взгляд инстинктивно выхватывает Кассия из толпы детей на перемене. И не просто чтобы убедиться, что он в порядке. А чтобы насытиться. Увидеть, как он смеётся, как разговаривает с другими, как наклоняет голову, слушая что-то. И каждый раз после этого в груди расцветало жаркое, щемящее чувство, которое она упрямо называла «сестринской гордостью». Но в его глубине было что-то иное. Что-то… жаждущее.       Она заметила за собой привычку мягко, но настойчиво уводить его от общения с одноклассниками.       — Кассий, у меня для тебя особое задание, — говорила она, и её голос звучал не как просьба учителя, а как притягательный, интимный зов.       — Кассий, подойди, покажу новую сложную пьесу, другие ещё не доросли.       Он шёл, всегда с тем же доверчивым светом в глазах. И она ловила на себе взгляды других детей — недоумевающие, чуть обиженные. Взгляд учительницы математики, мисс Кэролайн, стал особенно острым и подозрительным. Но Мания отмахивалась: она просто развивает талант. Разве не в этом долг учителя?       Но именно наедине с ним, в тишине опустевшего после уроков класса, зеркало её самообмана давало трещины.       Он сидел за роялем, а она стояла сзади, поправляя постановку его рук. Раньше она касалась только его пальцев, костяшек. Теперь её руки будто сами собой задерживались на его запястьях. Она чувствовала под пальцами тонкую кожу, тёплый пульс. Она наклонялась ближе, чтобы посмотреть на ноты, и её волосы почти касались его щеки. Он замирал, и она чувствовала, как учащается его дыхание. Не от сосредоточенности. От чего-то другого.       — Вот так, — шептала она ему на ухо, и её голос звучал неприлично тихо для урока. — Ты чувствуешь ритм? Он здесь, внутри.       И её рука невольно ложилась ему на плечо. Не похлопывая, как учитель, а оставаясь. Чувствуя тепло его тела через тонкую ткань рубашки.       Однажды, когда он блестяще сыграл особенно сложное место, она не удержалась и обняла его сзади, прижавшись щекой к его волосам.       — Ты гениален, — прошептала она, закрыв глаза, утопая в этом моменте. — Совершенен.       Он замер, не вырываясь, но его спина стала неестественно прямой. Когда она отпустила, он не обернулся, только его уши горели ярким румянцем.       В тот вечер, вернувшись домой в ледяную тишину квартиры (Майкл так и не вернулся, лишь раз пришло официальное уведомление о его переводе в закрытое отделение), она стояла перед зеркалом в ванной и умывала лицо ледяной водой. И вдруг её взгляд упал на её собственные руки. Те самые, что сегодня касались его.       «Это просто гордость. Радость учителя», — автоматически пронеслось в голове.       Но в памяти всплыл другой образ: её мать. Смутный, как старая фотография. Она обнимала отца. Но в том объятии не было нежности. Была… собственность. Удавка. И в глазах матери был тот же огонь всепоглощающего чувства, который Мания теперь видела в глазах Бонни, когда та говорила об Уотане. И который, она с ужасом начала подозревать, был и в её собственных глазах, когда она смотрела на Кассия.       Она резко отпрянула от зеркала.       Нет. Нет, это не одно и то же. Её мать была больна. Её любовь была разрушительной. А её, Мании, чувства… они созидательные! Она развивает его талант! Она даёт ему музыку! Она… она защищает его от всего мира!       Но голос Майкла, ядовитый и пророческий, зашептал в памяти: «Ты переступаешь все границы… Тебе важно только твоё больное чувство собственности».       Она попыталась найти оправдание в словах Бонни: «Твоя любовь созидает… Разве ты видела бы в нём только объект?»       И тут в её сознании, как удар хлыста, щёлкнула сегодняшняя сцена: её рука на его плече. Её губы у его уха. Её объятие, от которого он замер, но не ответил. Она вгляделась в это воспоминание, отбросив розовый флёр самообмана.       Он не ответил на объятие. Он застыл. Как… как пойманная птица.       Мания схватилась за край раковины, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.       Боже правый. Что она делает?       Это не педагогическая гордость. Это не сестринская забота. Это… вожделение. Медленное, сладкое, ужасающее вожделение к ребёнку. К мальчику, который доверял ей. Который видел в ней учителя, наставника, может быть, даже старшую сестру.       А она… она превращала их уроки в нечто иное. Она нарушала все барьеры, одну за другой, оправдывая это «особой связью» и «музыкальным родством душ».       Её дыхание перехватило. Волна панического стыда накатила на неё, такая сильная, что её затошнило. Она была не хранительницей. Она была… нарушителем. Посягателем. Она становилась тем самым монстром, в котором её обвинял брат.       Она чуть не побежала к телефону, чтобы позвонить Бонни. Ей нужно было слышать её голос. Её оправдания. Её волшебные слова, которые превращали этот стыд обратно в «силу».       Но ноги не повиновались. Она сползла вниз по стене и села на холодный кафель, обхватив голову руками.       Впервые за долгое время в ней заговорил не голод одержимости, а тихий, чудом уцелевший голос её самой себя — той девочки из приюта, которая просто хотела, чтобы её любили по-человечески. И этот голос прошептал:       «Ты пугаешь его. Ты теряешь его. И ты теряешь себя».       Это было хуже, чем крик Майкла. Это было знание, идущее из самой глубины.       Она сидела так, может быть, минуты, может быть, час, пока холод кафеля не проник в кости. Потом медленно поднялась.       Сомнения не исчезли. Они вгрызлись в неё, как паразиты. Но вместе с ними пришло и другое чувство — отчаянная, паническая цепкость. Если это не любовь… то что тогда наполняло её все эти пустые годы? Что давало смысл каждому дню? Если отнять это… от неё ничего не останется. Только ледяная пустота квартиры и приюта, растянувшаяся на всю оставшуюся жизнь.       Нет. Она не могла это признать. Не сейчас. Не когда у неё наконец-то появился свет, пусть и тот самый, что сжигал её изнутри.       Она вытерла лицо, подняла подбородок перед зеркалом. В её глазах, красных от слёз, плескались отражения двух женщин: испуганной девочки и одержимой тени. И тень медленно, неумолимо побеждала.       Она посмотрела на телефон. Нет, Бонни звонить не будет. Не сегодня. Сегодня ей нужно было побыть наедине со своим отражением. И со своим выбором.       А в окно уже стучался рассвет, бледный и беспощадный, не сулящий никаких ответов.