Дневник Мании Топпан

      16 октября 1900      

      Я пишу при свете одной свечи. В квартире так тихо, что слышно, как потрескивает воск. Майкл… его нет. Это слово всё ещё обжигает изнутри, но уже не так сильно. Странно. Будто между мной и этой болью выросла тонкая, прочная стена. Может, это и есть взросление? Когда ты понимаешь, что некоторые люди — просто попутчики, и их уход не должен ломать твой путь.       Мой путь… Он сегодня был особенно ярок.       Я зашла в дом Мордеев после уроков. Приёмная мать встретила меня тем же ледяным, вежливым безразличием. «Кассий в библиотеке», — сказала она, даже не спросив, как дела. Иногда мне кажется, она до сих пор не понимает, зачем они меня взяли. Я — живое напоминание о каком-то минутном порыве благотворительности.       Но я не ради неё приходила.       Он был там, среди гор книг. Сидел на толстом ковре у камина (хотя огня не разводили — экономят), склонившись над томиком Шекспира. «Буря». Свет из высокого окна падал ему на волосы, делая их такими тёмными, почти синими.       — Опять заколдовываешь острова? — спросила я с порога.       Он вздрогнул и поднял голову. И в его глазах… о, в его глазах всегда есть эта вспышка, когда он видит меня. Это не просто радость. Это — узнавание. Как будто в большом, холодном, чужом мире он нашёл своего единственного союзника. Это чувство взаимно, Кассий. Более чем взаимно.       — Мания! — Он отложил книгу, и по его лицу разлилась улыбка. Искренняя, без тени той натянутой вежливости, с которой он общается со всеми остальными. — Я не знал, что ты придёшь.       — Учительница имеет право проверить, чем занимается её лучший ученик вне школы, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал шутливо. Подошла и села рядом с ним на ковёр. Так близко, что чувствовала исходящее от него тепло. — «Буря»? Не слишком мрачно для осеннего вечера?       — Про Просперо? — Он задумался. Его профиль в полумраке был удивительно чёток. Он всё больше становится не мальчиком, а… юношей. — Он не мрачный. Он одинокий. У него есть сила, но ему не с кем ей поделиться. Только с духами и с дочерью, которая… в конце концов, его покинет.       Его слова пронзили меня неожиданной остротой. Одиночество силы. Да. Я знаю, что это такое.       — Может, ему просто нужно было найти того, кто поймёт его силу, — тихо сказала я. — Не духа. Не ребёнка. А равного. Или того, кто захочет стать равным.       Кассий посмотрел на меня. Его тёмные, слишком умные глаза изучали моё лицо.       — Ты думаешь, Миранда его не понимала?       — Миранда его любила. Это другое. Любовь… она иногда видит не то, что есть, а то, что может быть. Она преображает.       Я не планировала говорить это. Слова вышли сами, шёпотом, предназначенным только для него и для треска воображаемых поленьев в камине. Мы сидели в тишине библиотеки, и мир за стенами этого дома перестал существовать. Были только мы, пыльные фолианты и это странное, тягучее напряжение между нами, которое с каждой неделей становится всё ощутимее.       Я протянула руку и поправила прядь волос, упавшую ему на лоб. Мой палец на миг коснулся его кожи. Он не отстранился. Не замер, как тогда в классе. Он просто… закрыл глаза. На его ресницах задрожали блики от окна.       Этот миг — он дороже всех уроков, всех похвал Бонни, всех часов, прожитых в этой квартире в одиночестве. В нём была тихая, совершенная гармония. Мы понимали друг друга без слов. Он принимал мою заботу. Я… я давала её. В этом не было ничего дурного. Ничего грязного. Это была чистая нежность. Как между… самыми близкими людьми на свете.       Потом он открыл глаза и сказал:       — В школе на следующей неделе будет осенний концерт. Мисс Кэролайн сказала, что мне стоит сыграть сольное произведение.       — И ты сыграешь, — заверила я его. Моя рука всё ещё лежала на его волосах. — Я буду в первом ряду. Буду смотреть только на тебя.       Он покраснел. Смущённо, по-детски опустил взгляд, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Он был счастлив. Я делала его счастливым.       Я оставалась ещё на час. Мы говорили о музыке, о странных снах, которые ему снятся (он видит иногда светящиеся кристаллы и далёкий женский смех — должно быть, влияние готических романов, которые он тайком читает), о том, как скучно в этом доме. Когда я уходила, он проводил меня до двери и вдруг, совсем по-мальчишески, схватил мою руку и быстро прошептал:       —Приходи ещё. Пожалуйста. Здесь без тебя… совсем тихо.       Я только кивнула, не в силах вымолвить слово. Моё сердце билось так, будто хотело вырваться и остаться здесь, с ним.

---

      На душе — странный покой. Да, я больше касаюсь его. Поправляю воротник, помогаю собрать ноты, иногда просто кладу руку на плечо, когда он играет. Я вижу, как на нас смотрят другие. Учительница математики, мисс Кэролайн, сжимает губы. Дети перешёптываются. Но разве их мнение что-то значит? Они видят только форму. Они не видят сути.       Бонни права. Мир хочет загнать нас в узкие клетки «учитель-ученик», «брат-сестра». Но наши души выбрали друг друга поверх этих условностей. Это не грех. Это чудо. Редкое и хрупкое, как первый ледок на луже. И его нужно беречь. Ограждать от чужих, холодных взглядов.       Я больше не боюсь. Страх — это тень, которая живет в пустоте. А моя жизнь наполнена до краёв. Его смехом. Его музыкой. Его доверием.       Я не знаю, что готовит будущее. Но я знаю, что не отпущу его. Никогда. Я буду его Просперо. Его защитой. Его волшебством. И если мир снова попытается причинить ему боль… ну, у меня теперь есть союзник. Сестра, которая понимает цену такой преданности.       Погашу свечу. Скоро сон. И, возможно, снова тот сон — про лес, про дом, про нас двоих. Только теперь он не страшный. Он… обещающий.       Главное — не проснуться до финала.