Лекарство

      Комната Уотана Миллера больше не была лабораторией. Это была склеп при жизни. Воздух был густым, пропитанным запахом камфоры, лекарственного спирта и той сладковатой, невыносимой нотой, которую источает тело, медленно отказывающееся от себя. Тяжёлые портьеры были задернуты, скрывая угасающий день. Единственный свет исходил от масляной лампы на прикроватном столике, отбрасывая прыгающие тени на лицо Уотана, ввалившееся и прозрачное, как старый пергамент.       Константин дремал в кресле в углу, измождённый неделями бессменного дежурства. Он не услышал, как скрипнула дверь.       Бонни вошла бесшумно, как тень. Она выглядела не так, как обычно — не было ни безумного блеска в глазах, ни театральной элегантности. Она была сосредоточена, почти деловита. В руках она сжимала небольшой саквояж из тёмной кожи. В её движениях читалась та же одержимая целеустремлённость, с которой она когда-то готовила ему ужин или уничтожала письма коллег.       Она подошла к кровати и опустилась на колени, не спуская глаз с его лица. Её пальцы, холодные, коснулись его руки. Он не шевельнулся. Дышал он еле слышно, с долгими, мучительными паузами.       — Уотан, — прошептала она, и в её голосе не было сумасшедших нот. Была нежность. Та самая, искренняя, неистовая нежность, с которой всё и началось. — Дорогой мой. Я пришла.       Его веки дрогнули. Он медленно открыл глаза. Взгляд, туманный от морфия и слабости, долго блуждал, пока не нашёл её лицо. В нём не было удивления. Только глубокая, непробиваемая усталость.       — Бонни… — его голос был хрипом, шелестом сухих листьев. — Ушла… ты…       — Ненадолго. Я была занята. Очень важным делом. — Она улыбнулась, и её улыбка в полумраке была похожа на ту, что он помнил с самого начала — юную, полную обожания.       — Ты не поверишь, как у меня всё хорошо получилось. У меня теперь есть подруга. Настоящая. Мания. Она… она как я. Ты же понимаешь? Она любит так же сильно. Так же без компромиссов. Мы с ней… мы с ней сестры.       Уотан попытался покачать головой, но сил хватило лишь на слабый поворот.       —Не… не надо…       — Надо! — перебила она с горячностью, сжимая его руку. — Ты должен знать, что я не одна. Что нас теперь двое. И вместе мы можем всё. Всё, Уотан! Я нашла его. Лекарство.       Её глаза загорелись тем самым знакомым, опасным огнём. Она открыла саквояж. Внутри лежала стопка бумаг, исписанных формулами и расчетами.       — Смотри, — она бережно извлекла бумаги и показала пальцем на формулу — Это он. Мальчик. Кассий. Его душа… она чистая. Сильная. Совершенная, как твоя когда-то. Я всё рассчитала. Его энергии хватит, чтобы выжечь из тебя болезнь. Чтобы дать тебе силы. Мы просто… позаимствуем её. На время. Как ключ зажигает мотор! А потом… потом, может, вернём. Или найдём для него другое тело. Мания будет счастлива, он станет взрослым сразу. Все будут счастливы!       Она говорила быстро, захлёбываясь, её слова сплетались в безумную, чудовищно логичную в её голове ткань. Это был апогей её «науки», её любви, её одержимости — предложить ему жизнь, отнятую у другого.              Уотан смотрел на бумаги. Он думал не о формулах и душе, а о ребёнке, которого он косвенно обрёк, позволив Бонни играть в школу. В его потухших глазах вспыхнула последняя искра — не жизни, а яростного, абсолютного отрицания.       — Нет, — выдохнул он. Слово вырвалось хриплым, но невероятно твёрдым.       — Что? — Бонни замерла, улыбка сползла с её лица.       — Никогда, — прошептал он, и в его голосе впервые за месяцы прозвучала сила. Сила последнего решения. — Не смей… тронуть его. Не смей… это… называть… любовью.       Он сделал невероятное. Собрав остатки воли, он рванулся, оттолкнув её руку с бумагами. Хрупкое тело, весящее ничего, обрушило всю свою тяжесть на неё, толкнув в сторону от кровати, к двери. Бумаги выскользнули из её рук и разлетелись по ковру.       Уотан рухнул обратно на подушки. Конвульсивный, хриплый кашель вырвался из его груди, сотрясая всё его существо. Он задыхался, его пальцы вцепились в простыню, глаза расширились, уставившись в потолок.       — Уотан! — Бонни вскрикнула, забыв про кристалл, про свой план. Она подбежала, обхватила его, прижала к себе. — Нет, нет, нет, что ты наделал! Я же хотела помочь! Я хотела спасти тебя!       Он кашлял, и на её платье, на её руки выплескивалась алая, пенистая кровь. Кашель стих. Его тело обмякло. Он перестал биться.       Она замерла, не веря. Потом медленно отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо.       Его глаза были ещё открыты. Но в них не было ни боли, ни укора. Было… облегчение. Бесконечная, бездонная усталость, наконец-то нашедшая покой. И что-то ещё. Прощение? Нет. Скорее, жалость. К ней.       — Уотан? — позвала она тихо, тряся его за плечо. — Уотан, просыпайся. Я же ещё не всё рассказала. Всё будет хорошо, ты же слышал? Я всё устрою…       Он не отвечал. Тишина в комнате стала абсолютной, давящей. Даже Константин, проснувшийся от шума, застыл в своём кресле, понимая, что опоздал.       И тогда в Бонни что-то сломалось. Не с грохотом, а с тихим, ледяным хрустом глубоко внутри. Вся её вселенная, весь её смысл, который держался на одной-единственной оси — на Уотане, на его жизни, на её миссии по его спасению — рухнул в одно мгновение. Он ушёл. Не приняв её дара. Не позволив ей его спасти. Он предпочёл смерть её «любви».       Сначала из её горла вырвался странный, сдавленный звук. Потом ещё один. А потом хлынули слёзы. Не истеричные рыдания безумия, а тихие, бесконечные, горькие слёзы абсолютного, вселенского поражения. Она плакала, прижимая его остывающую голову к своей груди, качаясь из стороны в сторону, как мать, потерявшая ребёнка.       — Почему? — шептала она сквозь рыдания, обращаясь к нему, к комнате, к несправедливому миру. — Я же… я же всё для тебя… Я нашла способ… Почему ты не дал мне тебя спасти?..       Она сидела так, может быть, минуты, может, час, пока слёзы не начали иссякать, оставляя после себя пустоту холоднее льда и острее стекла. Она осторожно положила его голову на подушку, закрыла ему глаза пальцами, дрожащими от непривычной нежности.       Потом её взгляд упал на бумаги, лежавшие на полу. Просто бумажки. Как и всё остальное.       Она медленно поднялась. Слёзы ещё текли по её лицу, но в её глазах уже не было прежнего огня. Был холод. Пустота. И новая, страшная решимость. Но любовь осталась. Сила осталась. И теперь у неё была подруга. Сестра по духу. И был мальчик с прекрасной душой, который нуждался в «правильной» любви.       Она вытерла лицо краем своего платья. Движения её были механическими, лишёнными прежнего фанатичного блеска, но оттого — ещё более страшными в своей окончательной, ледяной определённости.       Она посмотрела на Константина. Тот молча смотрел на неё, понимая, что остановить её теперь сможет только пуля.       — Похорони его достойно, — сказала она тихим, безжизненным голосом. — У него не было врагов. Только одна… безумная жена.       Она развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь. Дверь за ней закрылась.       Константин подошёл к кровати, поправил одеяло на своём друге. Потом его взгляд упал на то место на ковре, где лежали бумаги. Он знал, что это было. И знал, что Бонни не остановится. Теперь у неё не было цели спасать Уотана. Теперь у неё была только одна цель — доказать, что её путь, её любовь были правильными. И для этого ей понадобится подтверждение. В лице Мании. И в лице Кассия.