Второй акт

      Мания завела Кассия в дом Бонни с твёрдостью капитана, ведущего свой корабль в шторм. Дверь захлопнулась за ними, отрезав последнюю связь с внешним миром — тем миром, где ещё существовали правила, условности и чьё-то чужое мнение. Здесь, в этой ледяной, пыльной тишине, они остались одни.       Тяжёлый щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Кассий вздрогнул и обернулся, его глаза, широко раскрытые от нарастающего ужаса, метнулись к двери, потом к Мании.       — Почему вы закрыли дверь? — Он всё ещё пытался держаться за «вы», за формальность, как за последний спасительный обломок.       — Чтобы не дуло, — ответила Мания, и её голос прозвучал странно ровно в гулкой пустоте прихожей. Она сняла своё мокрое пальто и повесила его на вешалку, движения её были медленными, ритуальными. — Иди в гостиную, там должен быть камин. Я растоплю.       Она прошла мимо него, не глядя, и двинулась вперёд по тёмному коридору. Её уверенность была магнитной — даже в панике он инстинктивно потянулся за ней, как за единственным источником хоть какого-то ориентира в этом незнакомом, враждебном месте.       Гостиная оказалась огромной и пугающе пустой. Массивная мебель была накрыта белыми чехлами, словно саванами. На каминной полке стояли странные приборы, похожие на научные, покрытые слоем пыли. Единственным признаком недавнего присутствия человека был аккуратно сложенный стопкой хворост в корзине у очага и коробок спичек рядом. Бонни подготовила всё заранее, пронеслось в голове у Мании, и это знание добавило ей решимости.       Она молча принялась растапливать камин. Пламя с треском охватило сухие ветки, отбросив на стены гигантские, пляшущие тени. Свет был неровным, живым, и он не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его, создавая острова жёлтого света в море черноты.       — Садись, Кассий, — сказала Мания, указывая на диван, с которого она стянула чехол. Сама она осталась стоять у камина, её силуэт чёрным пятном вырисовывался на фоне огня.       Он повиновался, опустившись на край дивана. Он дрожал — от холода, от страха, от всего сразу. Его пальцы судорожно сжимали колени.       — Госпожа Топпан… пожалуйста… давайте просто вернёмся к машине. Я смогу…       — Никто никуда не поедет в такую метель, — перебила она его, наконец повернувшись к нему лицом. Огонь освещал её снизу, делая черты резче, а глаза — бездонными тёмными впадинами. — И машина может не завестись. Мы останемся здесь. До утра.       «До утра». Эти слова повисли в воздухе, наполненные невысказанной угрозой. Что может случиться до утра в этом заброшенном доме, вдали от всех?       — Но… зачем вы привезли меня именно сюда? — спросил он, и в его голосе прозвучала отчаянная попытка понять, найти логику, за которую можно было бы зацепиться. — Это дом леди Миллер. Она же… её же здесь нет.       — Здесь есть то, чего нет больше нигде, — тихо ответила Мания. Она сделала шаг вперёд, выйдя из-за контрастной тени камина. Теперь он видел её лицо полностью. И видел то, чего раньше никогда не замечал, или не хотел замечать: абсолютную, лишённую всяких сомнений концентрацию. Она смотрела на него так, будто он был не человеком, а… произведением искусства. Или добычей. — Здесь нет чужих глаз. Нет чужих ушей. Здесь только мы. И правда, которую я не могу больше держать в себе.       Он отпрянул, прижавшись спиной к спинке дивана. Инстинкт кричал ему, что эта «правда» — то, от чего нужно бежать.       — Какая правда? О чём вы?.. Мы можем поговорить об этом в школе. Завтра. Когда…       — Нет завтра, Кассий! — её голос вдруг сорвался, прорвав ледяную оболочку спокойствия. В нём зазвенела та самая хриплая, неистовая страсть, которую она так долго сдерживала. — Я ждала завтра два года! Я не могу больше! Ты должен узнать сейчас!       Она подошла так близко, что он почувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий, знакомый запах её духов, который теперь пах не уютом, а опасностью.       — Узнать… что? — прошептал он, замирая.       Мания медленно опустилась на колени перед ним, оказавшись ниже его уровня. Это был жест подчинения и одновременно — абсолютной власти. Она взяла его холодные, окоченевшие руки в свои. Он попытался вырваться, но её хватка была стальной.       — Ты должен узнать, что я люблю тебя, — выдохнула она, и слова полились, как развязанный поток, отработанные во сне, выношенные в тысячах одиноких мыслей. — Не как учительница. Не как сестра. А так, как не должна. Так, как мир никогда не поймёт и не простит. С самой первой встречи в библиотеке, с той первой ноты, которую ты сыграл… ты стал для меня всем. Моим светом. Моим воздухом. Моей музыкой. Без тебя я не живу, я просто существую.       Он сидел, окаменев, глаза его были прикованы к её лицу, искажённому мукой и экстазом признания. Его мозг отказывался обрабатывать смысл. Это был бред. Кошмар.       — Вы… вы нездоровы, — выдавил он, и это были единственные слова, которые смогли найти дорогу из парализованного сознания. — Это неправильно. Я… я ваш брат. Ваш ученик…       — Ты моя судьба! — вскрикнула она, сжимая его руки так, что кости затрещали. — Эти слова — «брат», «ученик» — это клетки! Мы с тобой выше этого! Наши души нашли друг друга поверх всех условностей! Разве ты не чувствовал этого? Разве в нашей музыке не было чего-то большего? Разве, когда мы оставались вдвоём после уроков, мир не сжимался до размеров нашей комнаты, где были только ты, я и звук?       Он молчал. Потому что — да, чувствовал. Чувствовал эту странную, тягучую интенсивность их общения, эту неловкость от её слишком долгих взглядов, этот трепет, когда её пальцы касались его рук. Но он объяснял это иначе — уважением к талантливому учителю, благодарностью за внимание. Он не смел допустить и мысли, что это может быть… этим.       — Я буду ждать тебя, — продолжала она, и её голос снова стал гипнотически-тихим, ласковым, но от этого лишь более жутким. — Я уже ждала. И буду ждать ещё. Пока ты не станешь мужчиной. Пока мы не сможем быть вместе так, как должно быть. Но я хочу, чтобы ты знал. Чтобы ты… готовился. Думал обо мне. Не как о сестре. А как о женщине, которая любит тебя больше жизни. Которая готова на всё ради тебя. На всё, Кассий.       Она подняла одну руку и коснулась его щеки. Его кожа под её пальцами была ледяной. Он зажмурился, как от удара.       — Не трогайте меня, — прошептал он, и в его голосе наконец прорвалось что-то кроме страха — отвращение. Чистое, животное отвращение.       Это слово, этот тон будто ошпарили её. Её рука дёрнулась, но не убралась. Напротив, её пальцы вцепились в его подбородок, заставляя его смотреть на себя.       — Не говори так, — её голос стал низким, опасным. — Ты не понимаешь. Ты ещё ребёнок. Но ты поймёшь. Я научу тебя. Я покажу тебе, какая это любовь. Какое это счастье — быть единственными друг для друга в целом мире. Здесь, в этом доме… мы можем начать. Прямо сейчас.       Её лицо приблизилось к его. Он увидел в её расширенных зрачках отражение пляшущего пламени и собственное, искажённое ужасом лицо.       В этот момент где-то наверху, на втором этаже, громко хрустнула половица.       Звук был таким неожиданным, таким явно неслучайным в этой мёртвой тишине, что Мания резко обернулась, ослабив хватку. Кассий воспользовался этим. Он рванулся, выскользнул из её рук и откатился на другой конец дивана, чуть не упав на пол.       На лестнице, ведущей на второй этаж, стояла Бонни.       Она была в простом черном платье. Её рыжие волосы спускались на плечи спутанными прядями. Она выглядела измождённой, с тёмными кругами под глазами, но в её позе не было ни слабости, ни растерянности. Была абсолютная, леденящая ясность. Она смотрела на них сверху вниз, как режиссёр, наблюдающий за разыгравшейся без неё сценой.       Бонни стояла на лестнице, и её взгляд скользнул с бледного, перекошенного ужасом лица Кассия на напряжённую спину Мании. В её глазах не было ни осуждения, ни злорадства. Была холодная, клиническая оценка ситуации, как у хирурга, констатирующего, что консервативное лечение не сработало.       Она спустилась вниз, её шаги были бесшумны на толстом ковре. Она прошла мимо них, словно не замечая, подошла к камину и протянула к огню руки, будто просто грелась. Только потом обернулась.       — Ну что, дорогая, — её голос прозвучал спокойно, почти ласково, но в этой ласковости был стальной лёд, — кажется, твоё первое признание прошло не совсем так, как в наших репетициях.       Кассий, прижавшийся в угол дивана, замер, глядя на неё. Леди Миллер. Его директриса. Она была здесь. В этом странном доме. Это означало, что всё это — не случайность. Это был план.       Мания поднялась с колен. Её лицо было влажным от слёз, но не раскаяния — от ярости и унижения. Она только что вывернула душу наизнанку, а он посмотрел на неё с… отвращением.       — Он не понимает, — прошептала она, и в её голосе звенела обида непонятого гения. — Он слишком молод.       — Он испуган, — поправила Бонни, как бы констатируя факт. — И, боюсь, этот страх уже не вытравить красивыми словами. Он видел тебя без масок, Мания. И, видимо, ему не понравилось то, что скрывалось под ними.       Мания фыркнула, сжимая кулаки. Всё пошло не так. Её прекрасный, выстраданный монолог разбился о его детский, примитивный ужас.       Бонни выдержала паузу, наблюдая, как в глазах её «сестры» борются ярость, отчаяние и всё ещё тлеющая надежда. Потом медленно опустила руку в карман своего платья и вынула оттуда предмет.       Кристалл.       Не тот большой, светящийся осколок, что она роняла когда-то на мостовую, а меньший, размером с голубиное яйцо. Он не светился изнутри, а лишь слабо отражал пламя камина, переливаясь тусклыми, маслянистыми бликами. Выглядел он как кусок грязного стекла, но от него исходила странная, притягательная тяжесть.       — Я нашла более… тонкое применение этому, — сказала Бонни, поворачивая кристалл в пальцах. — Большой — он для грубых манипуляций, для изъятия. А этот… он может тоньше. Глубже. Влиять на нейронные связи. Стирать отдельные воспоминания. Подменять их. Делать страшное — приемлемым. Отвратительное — долгожданным.       Она сделала шаг к Мании и протянула ей кристалл на раскрытой ладони.       — Ты хочешь что-то в нём изменить? — спросила она прямо, без экивоков. — Этот вечер. Твои слова. Его… отвращение. Можно стереть. Можно заменить на что-то более тёплое. На смущение, на растерянность, на зарождающийся интерес. Начало, а не конец. Выбор за тобой.       Кристалл лежал на её ладони, холодный и безжизненный. Но в нём чувствовалась спящая мощь. Искушение было чудовищным и абсолютным. Убрать эту рану. Начать с чистого листа. Стереть его страх и заменить его… на что? На пустоту? На ложь?       Выбор повис в воздухе.       Мания смотрела на кристалл, потом на Кассия. Он сидел, зарывшись лицом в колени, мелко дрожа. Он боялся её. После всего. После её «любви».       Взять кристалл (Кристалл сновидений)       Отказаться (Темная хранительница)