Темная хранительница

            Мания смотрела на кристалл, потом на Кассия. Он сидел, зарывшись лицом в колени, мелко дрожа. Он боялся её. После всего. После её «любви».       «Нет, — пронеслось в её голове. — Нельзя стирать память. Это будет не он. Это будет кукла. И что я буду любить тогда? Свой собственный обман?»       Она с трудом отвела взгляд от кристалла и посмотрела в глаза Бонни.       — Нет, — её голос был хриплым, но твёрдым. — Я не хочу… я не хочу его ломать. Не так.       В глазах Бонни мелькнуло что-то — не разочарование, а… уважение? Или просто констатация выбора?       — Как знаешь, — тихо сказала она и снова спрятала кристалл в карман. — Значит, нужен иной подход.       Она повернулась к Кассию. Её движение было быстрым и точным. Она достала из другого кармана небольшой пузырёк и, прежде чем он успел понять что происходит, поднесла его к его лицу. Он дёрнулся, но было поздно — лёгкий, сладковатый запах ударил ему в нос. Его глаза закатились, тело обмякло, и он безвольно сполз с дивана на ковёр.       — Что ты сделала?! — вскрикнула Мания, бросаясь к нему.       — Усмирила, — просто ответила Бонни. — Теперь он не будет кричать и бегать. И с ним можно будет… работать.       Она достала из складок платья старомодный, тяжёлый ключ на кованом кольце и протянула его Мании.       — Держи. Теперь он твой. И этот дом — тоже твой.       Мания, всё ещё державшаяся за плечо безвольного Кассия, уставилась на ключ.       — Мой? Но… как? Почему?       — Потому что я ухожу, — сказала Бонни, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, почти невесомая грусть. — Мне здесь больше нечего делать. Уотана нет. А ты… ты нашла своё. И я хочу, чтобы ты его сохранила. Всех, кто знал про этот дом, о его истинном предназначении… уже нет в живых. Он вычищен. Как холст. Ты можешь написать на нём любую историю. Нашу историю.       Она сделала паузу, окинула взглядом тёмную гостиную.       — Но сначала — экскурсия. Чтобы ты знала, чем владеешь.       Бонни повела её по дому. Это было странное, сюрреалистичное путешествие. Она показывала комнаты, как риелтор, демонстрирующий роскошные апартаменты, но в её описаниях сквозили иные смыслы.       Большой зал с пустующим камином и паркетом, по которому никто не танцевал: «Идеально для музыки. Акустика потрясающая. И никто не услышит, кроме того, кого ты позовёшь».       Подвал. Холодный, каменный, с массивными полками, где когда-то стояли банки с реагенты. Теперь пусто. «Прохладно. Тихо. Хорошее место для хранения… ценных вещей. Или для того, чтобы остыть, если эмоции перегреются».       Чердак, заваленный старыми сундуками и покрытыми паутиной приборами Уотана. «Мир прошлого. Его можно разобрать. Или оставить как напоминание о том, что бывает, когда любовь становится слишком умной».       Детскую. Маленькую, с облупившимися обоями с кроликами. Пустующую. «Здесь мог бы расти ребёнок. Твой ребёнок. Можно переделать. Под твой вкус».       И ещё много комнат — пустых, запылённых, каждая из которых могла стать чем угодно: мастерской, тюрьмой, убежищем, храмом.       Закончив осмотр на пороге той самой гостиной, где на ковре лежал Кассий, Бонни обернулась к Мании. Она обняла её — быстро, крепко, почти по-матерински. В этом объятии было всё: прощание, передача эстафеты, благословение на тёмный путь.       — Я буду заходить в гости, — пообещала она, уже надевая тяжёлую дорожную шубу, висевшую в прихожей. — Надо же следить, как растёт наш общий… проект.       Она подошла к входной двери, положила руку на ручку и обернулась в последний раз. Пламя камина освещало её профиль, делая его одновременно прекрасным и безжалостным.       — А пока что… прощай, сестра.       Дверь открылась, впустив порыв ледяного ветра и хлопья снега. И закрылась. Щелчок замка прозвучал на этот раз иначе — не как западня, а как печать. Печать собственности.       Мания осталась одна. В огромном, тёмном, теперь её доме. С ключом в одной руке. И с бесчувственным телом Кассия у её ног.       Она медленно опустилась на колени рядом с ним, поправила ему волосы со лба. Страх в его лице исчез, сменившись безмятежностью сна. Он был красивым. И совершенно беззащитным.       Она подняла голову и оглядела гостиную, уже видя её не такой, какая она есть, а такой, какой она могла бы стать. Её королевством. Их крепостью.              Ледяной покой на лице Кассия начал таять. Моргнули ресницы, губы дрогнули, вырывая первый прерывистый вздох. Химический туман отступал, возвращая его тело, но не сознание — не до конца. Он был в странной, тяжёлой прослойке между сном и явью, где мир плыл, а тело не слушалось.       Мания наблюдала за этим пробуждением, стоя в нескольких шагах. Сначала в ней шевельнулся старый импульс — броситься, помочь, поддержать. Но он замер, не успев оформиться. Вместо него поднялось другое, тёмное, жаркое и нетерпеливое.       Он попытался приподняться на локте, его взгляд, мутный и несфокусированный, поплыл по комнате, наткнулся на её силуэт у камина. В его глазах не было пока ни узнавания, ни ужаса — только глубокая, животная дезориентация.       И этого было достаточно.       Мания медленно подошла и опустилась на колени рядом с ним, на толстом ковре. Он отпрянул, слабо, как во сне, когда пытаешься убежать, а ноги не слушаются.       — Тихо, — прошептала она, и её голос был низким, ласковым, но в нём не было и тени утешения. Это был голос обладателя. — Всё хорошо. Ты в безопасности.       Её рука потянулась к его лицу. Он зажмурился, пытаясь отвернуться, но её пальцы нашли его щёку. Кожа под ними была горячей, живой. Она чувствовала, как бьётся его пульс у виска — часто, панически.       — Не… не трогай… — выдохнул он, слова были густыми, непослушными.       — Я просто хочу убедиться, что с тобой всё в порядке, — солгала она, и её пальцы поползли ниже, скользнули по линии его челюсти, к шее. Он вздрогнул всем телом. — Такая холодная кожа. Тебе нужно согреться.       Она наклонилась ближе. Её дыхание коснулось его лица. Он почувствовал запах её духов, её волос — тот самый, знакомый, который раньше ассоциировался с уроками, с музыкой, с безопасностью. Теперь он пах ловушкой.       — Отстань… — он попытался оттолкнуть её, но его рука была слабой, ватной. Она просто поймала её в воздухе и мягко, но неумолимо прижала к ковру.       — Ты не должен меня бояться, Кассий, — сказала она, и теперь в её голосе прозвучала лёгкая, почти детская обида. — После всего, что я для тебя сделала. После того, как я столько ждала.       Её свободная рука легла ему на грудь, чувствуя, как бешено стучит его сердце под тонкой тканью рубашки. Этот стук, этот страх — он был осязаемым доказательством его жизни, его присутствия. И её власти над ним.       Она больше не думала о будущем, о «правильной» любви, о том, чтобы заслужить его чувства. Мысли о кристалле, о переписывании памяти казались теперь детской, наивной игрой. Зачем переписывать, если можно взять? Зачем ждать согласия, если его тело уже здесь, беспомощное и тёплое?       Она наклонилась ещё ниже, и её губы коснулись его лба. Он застыл, словно от удара током. Потом вырвался слабый, хриплый звук — не крик, а стон полного бессилия и ужаса.       — Ты мой, — прошептала она ему в кожу, и эти слова были не признанием, а констатацией факта, печатью. — Ты всегда был моим. Просто не знал этого. Но теперь знаешь.       Её поцелуй скользнул с лба на висок, потом на скулу. Каждый прикосновение был меткой, актом присвоения. Он лежал неподвижно, лишь его глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок, где плясали тени от камина. В них не было слёз. Был шок, глубже любого страха — шок от понимания, что границы, которые он считал нерушимыми (учитель-ученик, взрослый-ребёнок, приличие-безумие), рухнули в одно мгновение. И нет никого, кто мог бы его спасти.       Она подняла голову, смотря на его лицо, застывшее в маске немого ужаса. И в её груди что-то щёлкнуло. Не раскаяние. Не стыд. Удовлетворение. Глубокое, первобытное, чудовищное удовлетворение. Она коснулась. Она заявила права. Пусть он ненавидит, пусть боится — он уже принадлежал ей. Эта мысль была жарче огня в камине.       Она медленно отпустила его руку и отодвинулась, поднявшись на ноги. Он остался лежать, не двигаясь, словно парализованный. Она смотрела на него сверху, как коллекционер на только что приобретённый редкий экспонат.       — Теперь отдохни, — сказала она уже обычным, почти деловым тоном. — Утро вечера мудренее. Завтра… завтра мы обсудим, как всё будет устроено.       Она повернулась и пошла к лестнице, ведущей на второй этаж, чтобы осмотреть комнаты, выбрать ту, что станет его. Ключ Бонни тяжело лежал в её кармане, холодный и твёрдый, как её новая реальность.       За её спиной, на ковре, Кассий медленно сжался в комок. Дрожь, наконец, прорвалась сквозь шок, сотрясая его с головы до ног. Он прижал ладони к лицу, в котором ещё горели следы её прикосновений, и издал первый, беззвучный, задыхающийся всхлип.       Но плакать было уже поздно. Грань была перейдена. Не в её больном воображении, а здесь, наяву, на холодном полу чужого дома. Он больше не был Кассием Мордеем, подающим надежды учеником, сводным братом. Он был трофеем. И его новая жизнь, жизнь в золотой клетке чужой одержимости, только что началась с немого крика и прикосновения, которое он будет помнить до последнего вздоха.

***

      Никто не узнал, что произошло в том доме в лесу. Шторм стих к утру, заметя все следы. Семья Мордеев, получив вежливую, подделанную записку о том, что Кассий уехал на внезапные зимние курсы для одарённых музыкантов в Швейцарию по приглашению некоего мецената (почерк и печать были мастерски подделаны — последний подарок Бонни), вздохнула с облегчением.       Школа получила заявление об увольнении Мании Топпан по семейным обстоятельствам. Её квартира опустела за несколько дней, вещи были распроданы или выброшены. Она исчезла. О ней перестали вспоминать.       А в загородном доме, в глубине леса, началась новая жизнь. Жизнь на двоих. Жизнь, в которой были уроки музыки на вывезенном из города рояле, тихие ужины при свечах, долгие, односторонние разговоры Мании о любви и судьбе. И молчание Кассия. Сначала полное, ледяное, затем — иногда перемежаемое криками, попытками бунта, которые заканчивались всегда одинаково: её тихими уговорами, её объятиями, её неумолимой, удушающей заботой.       Окна дома оставались наглухо закрыты. Камин горел почти постоянно, отгоняя холод и сырость. Мир снаружи перестал существовать. Остались только стены, музыка, она… и он. Её вечный, прекрасный, безмолвный пленник. Её любовь. Её наказание и её награда.       И в тишине лесных ночей, если бы кто-то оказался рядом, он мог бы услышать лишь завывание ветра в печной трубе да редкие, приглушённые звуки рояля, которые, казалось, не играли мелодию, а тихо, безнадёжно плакали.