Анамнез

      Кабинет доктора Мориса пахло карболкой, старыми книгами и дорогим табаком. Майкл сидел в жестком кожаном кресле, сжимая в руках стакан с водой, которую ему вежливо предложили. Он чувствовал себя образцом на слайде под микроскопом.       Доктор Морис был немолод, с аккуратной седой бородкой и пронзительными глазами за пенсне. Он делал заметки в толстой папке с грифом «Топпан, М.».       — Итак, мистер Топпан, вы сами обратились, упомянув «невыносимый стресс», «тревогу» и… опасения за сестру. Давайте начнём с корней. Семьи. Вы упомянули мать. Расскажите о ней. Как можно подробнее.       Майкл сделал глоток воды. Говорить об этом вслух, холодным, клиническим тоном, было мучительно. Но он пришёл сюда за этим.       — Она… её звали Лилия. Лилия Топпан. Она была… очень нервной. Всё время будто прислушивалась к чему-то, чего не слышали другие.       — Галлюцинации? Голоса? — доктор Морис поднял бровь, перо замерло над бумагой.       — Не знаю. Она не говорила. Она кричала. — Майкл закрыл глаза. — Кричала на отца. Ревновала. К призракам, к тени на стене, к женщине из городской сплетни. Ей казалось, что он её разлюбил, предаёт, смеётся за её спиной.       — Параноидальные идеи. Мания преследования, переходящая в бред ревности, — продиктовал доктор себе в папку. — Продолжайте.       — Отец… отец терпел. Он был тихим, уставшим человеком. Говорил, что она больна, что нужно время. Но однажды… — голос Майкла сорвался. Он с силой сжал стакан. — Она застала его с письмом. От его сестры, моей тётки. Совершенно невинное письмо с новостями. Но мать увидела в нём… признание в любви. Она кричала, рвала письмо. Отец попытался её успокоить, взять за руку… А она… у неё в руках был нож для разрезания бумаги. Она ударила. Не один раз.       В кабинете повисла тяжёлая тишина. Доктор Морис не выразил ни шока, ни сочувствия. Он сделал новую, чёткую запись.       — Импульсивный акт агрессии на почве бредовой идеи. Финальная стадия морального помешательства. Ваш отец выжил?       — Нет, — коротко бросил Майкл. — Истекал кровью на библиотечном ковре. Её забрали… в другое заведение. Более строгое. Где она и умерла через год. Мне сказали — от тифа. Но я всегда думал, что от того, что её безумие съело её изнутри.       — Вероятно, так и было. Организм, ослабленный психическим напряжением, более уязвим, — констатировал доктор. — А вас с сестрой?       — Манию отдали в приют. Меня… забрала та самая тётка. Дальняя родственница. Жили мы плохо.       Доктор Морис откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.       — Классическая картина наследственной дегенерации. Психическая нестабильность, перешедшая по женской линии. Ваша мать — явное проявление. Вы, мистер Топпан… вы демонстрируете невротическую конституцию, тревожность, склонность к ипохондрии и, как вы сами указали, употребление спиртного для регуляции состояния. Это психопатическая неполноценность, более лёгкая форма. — Он посмотрел на Майкла поверх пенсне. — А ваша сестра… вы опасаетесь, что в ней проявилась та же, что и у матери, форма?       Майкл кивнул, чувствуя, как с его плеч спадает груз тайны, но на его место ложится новый, более страшный — груз медицинского приговора.       — Она одержима. Не мужем, как мать, а… мальчиком. Нашим сводным братом. Она не видит границ. Она строит всю свою жизнь вокруг него. Это не нормальная забота. Это… голод. Собственничество. Я видел её глаза. Это те же глаза, что были у матери, когда она смотрела на отца перед тем, как…       Он не договорил.       Доктор Морис внимательно записал.       — Трансфер объекта одержимости. С мужа на более доступный, но социально запретный объект — ребёнка, брата. Интересно. И вы говорите, она работает в его школе? Установила полный контроль над средой его обитания?       — Да.       — Хм. Это уже не просто невроз. Это моральное помешательство. Более холодное, расчётливое, чем у вашей матери, но столь же разрушительное в потенциале. — Доктор снял пенсне и протёр его платком. — Вы правильно сделали, что ушли, мистер Топпан. Контакт с таким неуравновешенным человеком, да ещё и несущим в себе активированную наследственную порчу, мог усугубить ваше состояние. Здесь вам будет спокойнее.       Режим, лечение, изоляция от травмирующих факторов.       Майкл почувствовал странное облегчение. Его самые страшные подозрения получили научные названия: дегенерация, моральное помешательство, психопатическая неполноценность. Это не делало боль менее острой, но превращало хаос в диагноз. А с диагнозом можно было бороться. Или, как в его случае, сдаться ему, спрятавшись за стенами лечебницы.       — А… а что с ней будет? — тихо спросил он.       Доктор Морис пожал плечами, снова надевая пенсне.       — Без добровольного обращения или действий, явно угрожающих ей или окружающим… ничего. Наука бессильна перед свободной волей, даже если эта воля направлена безумием. Мы можем лишь наблюдать и ждать кризиса. Или… — он взглянул на Майкла, — ждать, когда наследственный недуг завершит свой круг. История, как правило, повторяется. Жаль.       Он закрыл папку. Приём был окончен.       Майкла проводили обратно в палату. Он шёл по тихому, пропахшему антисептиком коридору, и слова врача эхом отдавались в нём: «Наследственная порча… История повторяется…»