В своем безумии одна

Прошла неделя

      Весть пришла не громом, а шёпотом. Шёпотом служанок, суетливо перебегавших по коридорам, шёпотом учителей за закрытой дверью учительской. Ветерок, несущий запах разложения. Мания услышала его, когда поправляла ноты на своём столе в музыкальном классе.       — …бедная леди Миллер… говорят, её увезли вчера поздно вечером… санитары…       — Она и так была не в себе после смерти мужа…       — А вы слышали, как она кричала, когда её выводили? Будто зверя…       Мания застыла, пальцы замерли на обложке сборника Шумана. Бонни. Увезли. В лечебницу. Не после побега, а после смерти Уотана. Теперь — окончательно.       Она не почувствовала ни жалости, ни триумфа. Внутри что-то щёлкнуло, как замок в двери. Звук был тихим, но окончательным. Её единственный, пусть и ядовитый, союзник, её зеркало, её единственный свидетель и судья — исчез. Её сдали, как сдают опасный груз. Мир убрал последнее препятствие между ней и её целью. Или последнее напоминание о том, что её путь — путь в пропасть.       Теперь она была абсолютно одна. И от этой мысли в груди разлилась не паника, а странная, холодная свобода. Без Бонни и её двусмысленных советов, без её насмешливого взгляда. Теперь её безумие стало частным, неприкосновенным.       Она дождалась конца уроков. В этот день её урок с Кассием был последним. Она отпустила остальных детей, оставив его одного под предлогом работы над сложным пассажем.       Когда дверь закрылась за последней ученицей, в классе воцарилась та самая, выстраданная ею тишина. Но теперь она была иной — не выстроенной, а подаренной. Мир сам очистил для них пространство.       Кассий сидел за роялем, ожидая инструкций. Она подошла и встала сзади, как делала всегда. Но сегодня её руки легли на его плечи не для постановки кисти. Они просто остались там. Тяжёлые, тёплые, неумолимые.       Он напрягся.       — Леди Топпан…       — Тише, — сказала она, и её голос был низким, почти материнским. Она почувствовала под пальцами тонкую кость его ключицы через ткань рубашки. — Ты сегодня играл блестяще. Будто слышал музыку не ушами, а кожей.       Её пальцы начали медленно, почти незаметно массировать его напряжённые мышцы. Он замер, не зная, как реагировать. Это выходило за рамки привычного. Но её прикосновение было… успокаивающим. В нём не было сегодняшней привычной, хищной заряженности. Была какая-то новая, глубокая усталость и что-то вроде… благодарности.       — У тебя слишком много зажимов, — прошептала она ему почти в ухо. Её дыхание коснулось его шеи. — Здесь… и здесь. Ты носишь весь мир на этих узких плечах. Не надо. Пусть я…       Он не ответил. Он позволил. Потому что её руки были сильными и знающими. Потому что в её голосе не было требования — была констатация её права заботиться о нём так, как она считала нужным. И потому что мир за окном, где Бонни увозили в чёрном экипаже санитаров, казался внезапно очень далёким и враждебным, а эта комната с её руками на его плечах — единственным островком хоть какого-то, пусть и странного, покоя.       Она массировала его плечи долго, пока сумерки не начали синеть за окнами. Потом её руки поднялись, и пальцы коснулись его висков, висок, шеи. Каждое прикосновение было медленным, изучающим, впитывающим. Она запоминала изгиб его уха, текстуру волос у затылка, пульс под челюстью. Она покоряла его территорию дюйм за дюймом, под видом заботы.       — Теперь сыграй, — наконец сказала она, отстраняясь. — Сыграй для меня. Только для меня.       И он играл, а она стояла сзади, одна рука на спинке его стула, и смотрела, как его пальцы бегают по клавишам, как тени ложатся на его профиль. Она была не учителем. Она была владелицей, слушающей музыку, созданную её самым ценным владением.       Когда он закончил, в классе стемнело. Она зажгла одну свечу на рояле.       — Иди домой, Кассий, — сказала она мягко. — И… спасибо.       Он кивнул, смущённый, сбитый с толку этой новой, тихой интонацией, и вышел. Она стояла и смотрела, как его силуэт растворяется в темноте коридора.       Домой она вернулась поздно. Не задерживаясь на улицах, не оглядываясь на возможную тень (Константин был занят другими делами этой ночью — делами, связанными с транспортировкой Бонни). В квартире было тихо. Она прошла прямо в кладовку.       Не зажигая света, она опустилась на колени перед полкой. В темноте белели силуэты фотографий, шкатулка была тёмным пятном. Она взяла в руки шарф Кассия, который она украла днём ранее. Запах был слабее, но ещё узнаваем.       — Теперь никто не помешает, — прошептала она в ткань. — Никто. Ты — мой. Я — твоя. Весь этот мир, все его правила могут идти нахер.       Она вышла, заперла дверь и пошла готовиться ко сну. Движения её были размеренными, усталыми, почти автоматическими. Она умылась, расчесала волосы, надела ночную рубашку.       Ложась в холодную постель, она потянулась к тумбочке, но не к дневнику. Сегодня писать было нечего. Всё, что нужно было сказать, уже случилось. Бонни исчезла. Её руки лежали на его плечах, и он позволил. Тишина стала полной.       Она потушила свечу и легла на спину, уставившись в потолок.       Снаружи завывал ветер, гоня по крышам последние осенние листья. Где-то в лечебнице Святой Луции, за решётками, рыдала или смеялась Бонни Миллер. А здесь, в своей постели, Мания Топпан впервые за долгое время чувствовала себя не на краю, а в центре своей вселенной. Её безумие наконец-то обрело ту самую, совершенную, абсолютную тишину.       Она закрыла глаза. И уснула с лёгкой, едва уловимой улыбкой на губах.       Сон пришёл не сразу, а после долгого плавания в тёмных, спокойных водах почти что не-бытия. И когда он явился, он не был похож на прежние — ни на кошмары, ни на видения с Бонни. Он был кристально ясен, как лезвие.       Она стояла в своём же музыкальном классе, но он был пуст и залит холодным, лунным светом, лившимся из огромных, несуществующих в реальности окон. В центре комнаты, у рояля с открытой крышкой, стояла женщина.       Это была она. Мания. Но не та, что спала в постели. Эта была на несколько лет старше, осанка её была прямой до надменности, а волосы… волосы были огненно-рыжими, яркими, как медь, как у Бонни. Они были распущены и спадали на плечи волной живого пламени, резко контрастируя с бледностью её лица и тёмным, строгим платьем.       Мания-во-сне (назовём её так) не играла. Она просто стояла, положив одну руку на полированную деревянную поверхность рояля, и смотрела на спящую Манию, вошедшую в сон.       — Наконец-то, — сказала Рыжая Мания. Её голос был её собственным, но обрёл новые обертона — уверенность, граничащую с высокомерием, и глухую, звенящую усталость. — Я думала, ты будешь спать вечно.       — Кто ты? — спросила спящая Мания, но в глубине души она уже знала ответ.       — Я — ты. Та, кем ты станешь. Или… та, кем ты должна стать уже сейчас. — Рыжая сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, как у змеи. — Ты чувствуешь это? Тишину? Она теперь не вокруг. Она — внутри. Всё, что мешало — исчезло. Бонни ушла. Майкл ушёл.       — Что ты хочешь? — Мания почувствовала, как знакомый холодок страха пробежал по спине, но он был приглушён странным ощущением… родства. Эта женщина была пугающей, но она была ей.       Рыжая улыбнулась. Её улыбка была точной копией улыбки Бонни — слишком широкой, обнажающей чуть больше зубов, чем нужно.       — Я хочу, чтобы ты перестала ждать. Ждать чего? Времени? Его совершеннолетия? Одобрения этого жалкого мира? — Она презрительно махнула рукой, и свет в сонном классе дрогнул. — У тебя есть всё. Ты вычистила поле. Теперь пора сеять.       — Сеять? — переспросила Мания, но её собственный голос прозвучал глухо, как эхо.       — Слова, глупышка! — Рыжая рассмеялась, и её смех был колокольным, но пустым, как звон хрустального бокала. — Ты целуешь его плечи, ты вдыхаешь его запах с тряпки в шкатулке, ты следишь за каждым его шагом… но ты не говоришь! Ты до сих пор прячешься за роль учительницы! Пора сбросить маску. Пора признаться.       Слово «признаться» прозвучало в безвоздушном пространстве сна как удар гонга.       — Я… я боюсь, — призналась спящая Мания, и это была чистая правда, вырвавшаяся наружу только здесь, перед своим же тёмным двойником.       — Боишься? — Рыжая подошла вплотную. Её глаза, такие же, как у Мании, горели холодным, нечеловеческим огнём. — Чего? Что он отвергнет? Он уже твой! Он позволил тебе касаться его. Он играет для тебя одного. Он дышит воздухом, который ты для него отвоевала! Его молчание — это не отказ. Это… ожидание. Он ждёт, когда ты наконец назовёшь вещи своими именами. Когда ты дашь ему понять, какое место он занимает в твоей вселенной. А место это — центр.       Она обвела рукой пустой класс.       — Здесь, в этой тишине, которую ты создала, нет места лжи. Нет места полутонам. Только ты, он и правда. А правда в том, что ты любишь его. Не как сестра. Не как учитель. Как женщина. И пора ему это сказать.       — Но как? — выдохнула Мания, чувствуя, как доводы её дневного «я» тают под натиском этой железной логики сна.       — Как? — Рыжая улыбнулась снова, и теперь в её улыбке была непереносимая нежность, смешанная с безумием. — Честно. Прямо. Без этих дурацких аллегорий про музыку и гармонию. Скажи: «Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда. И ничто — ни люди, ни правила, ни время — не встанет между нами». Скажи это. И всё изменится. Мир станет простым. Понятным. Окончательным.       Она протянула руку и коснулась щеки спящей Мании. Прикосновение было ледяным и обжигающим одновременно.       — Не бойся своей силы. Ты теперь не та девочка из приюта. Ты — хозяйка. И у каждой хозяйки должен быть… свой самый драгоценный предмет интерьера. Укрась им свою жизнь. Просто возьми и поставь на предназначенное ему место.       Образ Рыжей начала расплываться, свет из окон становился всё ярче, заливая всё белым, слепящим сиянием. Последнее, что услышала Мания, был шёпот, уже почти сливавшийся с биением её собственного сердца:       — Ты должна это сделать.